1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

И. Железовский. Глава 2. Орша (первые победы)

Вообще могло случиться, что в неконькобежной Орше появилась бы целая семья конькобежных чемпионов.

По вечерам, когда братья укладывались спать, Валерка высовывал нос из-под одеяла:

— Игорь!

 

— Ну что тебе? — доносилось с соседней кровати.

— А с какой скоростью лучшие спринтеры гоняются?

— Километров под шестьдесят. Как курьерский поезд.

— Вот это да-а...— восторженно тянет Валерка.— Ну, это, наверное, только на Медео. Там, говорят, лед сам катит.

— Как это — сам? — теперь очередь удивляться Игорю.

— Да так: разбегается человек, а дальше его ветер сам по льду несет. «Труба» называется.

Игорь хихикает в подушку.

— «Труба», Валерка, это когда ветер в горах как бы по кругу дует — все время в спину. Так на Медео бывает. Но главное — там лед из чистой воды и воздух разреженный. Потому и бьют рекорды.

— А в Орше?

— А в Орше наоборот: воздух чистый, а лед разреженный.— И хохочет, уже не в силах сдержаться.

Валерка воспринимает эти слова как личную обиду, язвительно замечает:

— То-то вчера этот рыжий из пятой школы тебе полсекунды привез.

— Что?! — Игорь даже поперхнулся.— Да ты знаешь, молокосос, что он мастер спорта!

— Да какой он мастер! Он бегает враскоряку. Его любой пацан с нашей улицы с закрытыми глазами обставит.

Соседняя кровать угрожающе скрипит. Валерка, чуя беду, забирается под одеяло. Хлопает дверь, и мать бросает ему спасательный круг:

— Ну-ка, немедленно спать, баламуты! Иначе быть вам битыми.

Слова матери в доме закон, в комнате сразу становится тихо. Братья засыпают непримиримыми врагами...

Наслушавшись упоительных рассказов старшего брата о бешеных скоростях, о специальных коньках со стальными лезвиями, о катках и рекордах, решил податься «в коньки» и Валерка. Пришел на каток льняного комбината, попросился в секцию. Принимали с девяти лет, Валерке было семь. «Я в третий класс перешел,— сказал для убедительности.— Можете проверить: меня зовут Игорь Железовский». Игоря тогда в городе еще не знали, и обман сошел с рук.

Когда правда открылась, младшему Железовскому досталось и в секции и дома. Но с катка его все же не выгнали. Мальчишка подавал большие надежды: быстро освоил технику бега, был пластичен, легок в движениях, советы тренера схватывал на лету. Уже потом, когда Игорь станет знаменит, Гапеенко признается, что младший Железовский был одарен не менее брата, что из него мог вырасти спринтер экстракласса. А сам Валерка, очень гордившийся братом, грустно пошутил:

— А ведь под твоим именем, Игорь, я вполне мог стать чемпионом мира.

Валерку уложила на больничную койку серьезная болезнь. Уложила почти на год, и о спорте пришлось забыть. Может, в тот трудный год особенно проявилась близость братьев — не просто братьев, но истинных друзей, проявилось и умение Игоря подставить другу свое плечо в трудную минуту — черта, которую подмечают в Железовском все, кто знает его.

В больнице у Валерки они читали вслух Пушкина, старший брат приносил записи Чайковского. Игорь был в восторге от его музыки, специально ездил в Минск в Театр оперы и балета смотреть «Лебединое озеро», вернулся домой потрясенный, взахлеб рассказывал домашним о балете. Получал истинное наслаждение от Достоевского — писателя, который и не всякому взрослому понятен, доступен. А откуда к Достоевскому такая привязанность у юноши — этого и сам Игорь объяснить не мог.

— Просто чувствую его,— говорил брату,— чувствую его страдания и любовь, страх и веру в человека. А вот разложить по полочкам, как в школе, не могу. Да и стоит ли?

Это умение чувствовать глубоко, остро, тонко — не только от природы. В жизни Игорю везло на счастливые встречи, и эти встречи открыли ему дорогу не только к званию чемпиона мира. Первая из таких счастливых встреч — с Гапеенко — во многом определила вкусы и взгляды Игоря.

Для него, только начинающего жизнь, Гапеенко был (и остается, впрочем) больше чем тренер. В школе и потом в институте физкультуры в Минске он часто вынужден был пропускать занятия. Брал с собой на сборы учебники, занимался сам и непременно обсуждал темы уроков с Гапеенко.

— При этом у Гапеенко всегда был свой подход,— вспоминает Игорь.— Свое видение предмета, явления, факта. Это было интересно, и на экзаменах преподаватели удивлялись, откуда Железовский знает детали, которых нет в учебниках. Тренер нравился мне и любовью к истории, исторической литературе. «Читай,— говорил, — там истоки, будет легче понять день сегодняшний и заглянуть в завтрашний».

Однажды, когда в Челябинске был долгий сбор, Гапеенко понял, что Игорю мало его разъяснений, нужны программные уроки школьных учителей.

В тот день Гапеенко встал рано. Прошел несколько кварталов, остановился перед четырехэтажным кирпичным зданием. Это была ближайшая от гостиницы школа, он ее отыскал накануне, и теперь стал терпеливо дожидаться директора.

...Представившись директору, тренер сказал:

— В команде у меня есть новичок, еще в школе учится, в восьмом классе. Мы здесь пробудем почти месяц, и я боюсь, что он здорово отстанет от своих одноклассников. У меня к вам просьба: не могли бы вы зачислить его в вашу школу на этот месяц? Он парень способный, в тягость не будет:

Директор растерялся. Ничего подобного в его практике еще не было. Да к тому же инструкция запрещала всякое временное обучение без веских на то причин. «Но разве не веские причины у этого странного человека? — подумал директор.— Да и такой ли уж он странный?..»

Железовский весь месяц проучился в челябинской школе. Гапеенко изменил расписание тренировок, не отходил от своего ученика ни на шаг. Утром провожал его в школу, потом встречал у ворот стадиона, проводил с ним специальную тренировку, потом возвращались в гостиницу, принимались за уроки. Перерыв на два часа делали вечером, чтобы провести еще одну тренировку. К концу дня Игорь без сил валился на кровать. По такой насыщенной программе он еще никогда не работал.

Когда он вернулся домой, в школе были поражены: у Железовского все задачи оказались решенными, все задания — выполненными. Учительница литературы Раиса Степановна пошутила:

— Если тебя почаще будут на сборы посылать, ты, пожалуй, скоро по всем предметам отличником станешь.

Спортивный путь Железовского начинался легко, без видимых осложнений. Стал сначала лучшим в группе Гапеенко, потом в городе — получил приглашение от Олега Антоновича Кривошеева в сборную республики.

Кривошеева, тренера сборной Белоруссии по конькам, многие считали эдаким донкихотом, человеком чудаковатым и непрактичным. Ну в самом деле, одно звание чего стоило — тренер сборной по конькам в республике, где и зимы-то практически не бывает и где до сих пор нет искусственной дорожки. Кого в таких условиях вырастишь? Был, правда, чемпион Европы 1965 года минчанин Эдуард Матусевич, но это случай особый, он конькобежную науку постигал не дома, а на катках Москвы, Свердловска, Алма-Аты. Да и потом это дела давно минувших дней, сейчас же, чтобы вырастить чемпиона, нужны и условия особые, и традиции.

Но Кривошеев твердо верил в то, что и в Белоруссии можно воспитывать скороходов высокого класса. И они появились: сначала талантливый спринтер Владимир Кожановский, один из лидеров юниорской сборной конца 70-х годов, а затем и Железовский. Кривошеев, человек энергичный, возил их с катка на каток, показывал, рекомендовал тренерам различных сборных.

В шестнадцать лет Игорь завоевал на юношеском первенстве в Коломне серебряную медаль. Быть может, именно тогда он впервые окончательно поверил в себя и свой выбор. И именно тогда тренеры, вспомнив восторженные оценки Кривошеева, впервые стали внимательно присматриваться к «чужаку». Ведь он легко обыграл многих из тех, кто в юниорских списках «подающих надежды» стояли первыми номерами.

В то время наши юноши на международной арене не блистали. С тех пор как в 1972 году состоялся первый юниорский чемпионат мира, они ни разу не смогли подняться на пьедестал почета. Пройдет еще немало времени, прежде чем молодежь, преодолев скованность и комплекс неудач, станет законодательницей мод на катках мира. Андрей Бобров, Валерий Гук, Бронеслав Снетков добудут четыре лавровых венка для юниорской команды, из ее рядов выйдут будущие олимпийские чемпионы Сергей Фокичев и Игорь Малков. Заслуга в этом принадлежит многим тренерам и организаторам, но прежде всего новому наставнику команды, человеку с виду неприметному, скромному — Евгению Лепешкину. Знакомство с ним стало еще одной счастливой встречей в жизни Игоря Железовского.

Не успел Игорь из Коломны вернуться в Оршу, как вдогонку пришло официальное уведомление из Спорткомитета СССР, что он зачислен в юниорскую сборную страны. Под уведомлением стояла подпись: «Е. Лепешкин».

С нераспакованным чемоданом он приехал в Москву. Разыскал Лепешкина на «Динамо». Перед Игорем стоял еще совсем молодой человек — голубые глаза, чуть иронический взгляд, аккуратно расчесанные на пробор волосы.

— Я — Железовский,— сказал Игорь, и в его голосе прозвучали нотки гордости.

Лепешкин оценивающе оглядел его. Без всяких приветственных речей буднично сказал:

— Завтра на лед.

Лепешкин никогда не был знаменитым скороходом. Самое громкое его звание — чемпион Москвы. Но, оставив лед, неожиданно проявил себя незаурядным тренером. Немногословный, не терпящий суеты и громких фраз, он самозабвенно влюблен в свое дело и в своих учеников. Мелочно их никогда не опекал, но о каждом заботился как-то особенно душевно, трогательно. У кого-то на льду дело не клеилось, и Лепешкин мог предложить: «Настроение у тебя, вижу, неважнецкое, снимай коньки и сбегай в кино — тут рядом потрясающий фильм крутят. А что недоделал, завтра отработаешь».

Переживал он за свой «детский сад» (выражение Лепешкина) остро, болезненно. Придешь, бывало, на каток, будь то «Динамо» в Москве, или Медео, или «Юность» в Свердловске, у последнего виража обязательно увидишь Лепешкина — не на «бирже», где обычно стоят тренеры, а именно у последнего виража — и услышишь его чуть хрипловатый голос: «Ну побыстрее, милый, ну соберись». Место это предпочитал «бирже» потому, что, по его мнению, именно здесь, на последних метрах дистанции, скороходу особенно нужна поддержка. Этому убеждению он не изменил даже после того, как с ним стряслась беда: конькобежца, летевшего на бешеной скорости, вдруг выбросило из виража на бровку, и он угодил лезвием конька в переносицу Лепешкина.

После серьезной операции он по-прежнему остается на своем посту — олицетворение надежности, верности, необходимости для тех, кто из последних сил заканчивает изнурительный бег. Лепешкин — словно спасательный круг для них.

Спасательный круг в свое время Лепешкин бросил и Игорю, своему новому ученику. Как очень скоро выяснилось, новичок по меркам сборной еще мало что умел. Он пытался выполнять все приемы красиво и четко, и ему казалось, что это удается. Но так только казалось — «чужак» выглядел в команде белой вороной. Тогда-то и решил Лепешкин уделять новому ученику побольше внимания, быть с ним потеплее, поделикатнее — Игорь в этом нуждался. Но в работе — изнуряющей, до седьмого пота — послаблений Железовскому не давал. Как, впрочем, и никому другому.

Учеником Игорь оказался прилежным. Указания тренера схватывал на лету, к советам новых товарищей прислушивался внимательно, а в работе ни разу не попросил послабления.

Уроки Лепешкина не прошли бесследно. В сезоне-81 на чемпионате страны среди юниоров Игорь обыграл всех на «полуторке», а в сумме многоборья стал третьим. Той же зимой состоялся и его международный дебют — на традиционных стартах «Дружба» в городке Самджиен в КНДР. И снова победа на дистанции 1500 метров и лучший итоговый результат среди наших ребят. Это было началом его пути к большому успеху.

Его час пробил зимой 1982 года. Главный и самый трудный барьер Игорь преодолел в Киеве — на льду искусственного ледового стадиона, где проходил чемпионат СССР. Там решался ключевой вопрос: кто поедет на молодежный мировой чемпионат в Австрию. Путевок было три, а значит, и третье место Игоря вполне могло устроить. Но он не хотел довольствоваться малым, искать легких дорог. Выступал в Киеве азартно, вдохновенно, и было такое ощущение, что он давно поднаторел в больших ледовых схватках. В итоге опередил лидера юниорской сборной Андрея Рыбина более чем на полтора очка (в многоборье это не разрыв — пропасть), получил жетон чемпиона страны и путевку на мировое первенство в Инсбрук.

За неделю до чемпионата мира сборная юниоров выступила в матче Северных стран — состязаниях, которые проводятся с 1929 года. Вначале в них участвовали конькобежцы Норвегии и Швеции, затем к ним присоединились финны, а с 1966 года в борьбу вступили советские скороходы. В программе соревнований мини-многоборье — дистанции самые короткие: «пятисотка», «полуторка», тысяча и три тысячи метров. Игорь уверенно выступил, опередив всех соперников.

Инсбрукский «Айсштадион», лежащий у подножия Тирольских Альп, никогда не относился к разряду быстрых, а потому громких рекордов за ним не числится. Но вряд ли есть еще каток в мире, который видел бы на своем веку столько страстей, столько яростных схваток и столько драм, как «Айсштадион». На его льду проходило с десяток мировых чемпионатов, два олимпийских турнира, которые оставили глубокий след в конькобежной истории. Здесь блистали неповторимые Лидия Скобликова и голландец Ард Схенк, здесь взошла звезда Евгения Куликова и Татьяны Авериной, здесь пленяли сердца публики норвежец Стен Стенсен и Галина Степанская. Игорь много слышал об «Айсштадионе», о его богатой истории и приходил в трепет от одной только мысли, что выйдет на его лед.

Хозяин тихого отеля на опушке соснового леса под Инсбруком рассказал нашим ребятам через переводчика:

— Когда я узнал в туристском бюро, что приедут русские, немедленно предложил свои услуги, свой отель. Я с большой симпатией отношусь к вашей стране и вашим людям. Видел на льду Гришина, Скобликову, Аверину, Степанскую, Куликова, у меня однажды останавливались ваши лыжники. Меня подкупала в этих людях скромность, открытость, деликатность. Рад, что вы тоже стали моими гостями. Готов оказать вам любую услугу. Хотите посмотреть окрестности Альп, олимпийские сооружения?

То была незабываемая поездка — первая заграничная экскурсия в жизни Игоря. С тех пор, едва выпадает за рубежом свободная минута, спешит в музей или знакомится с городом. Это обогащает духовно, приносит истинное наслаждение, и в кругу родных и друзей он может часами рассказывать о новых впечатлениях.

— Я не ханжа и прекрасно понимаю, что каждому хочется привезти из-за границы что-нибудь такое, чего нет дома, — говорил нам как-то Игорь.— Но не могу примириться с тем, как некоторые наши спортсмены и тренеры часами рыщут по магазинам, торгуются с хозяевами лавок на дешевых рынках. Это само по себе унизительно. Но такие люди еще и обедняют себя духовно. Однажды слышал, как известный спортсмен увлеченно живописал парижский «блошиный рынок», где происходит распродажа, с точностью называл цены, фирмы. Слышавший этот разговор журналист вдруг спросил: «А у Секре-Кер или в Нотр-Даме вы бывали?» «А что это?» — насторожился рассказчик. Журналист язвительно бросил: «Да это тоже рынки с барахлом. Только там товары подешевле. Так что вы здорово прогадали, молодой человек!» Мне было стыдно за моего коллегу и за себя. А ведь наше, спортсменов, призвание — быть примером для других, достойно представлять свою страну не только на спортивных аренах.

Да, спорт — это не только состязание атлетов. Это постоянное общение самых различных людей за кулисами арен. «Закулисный диалог» приносит порой результаты не менее ощутимые, нежели дипломатические переговоры. Каждый спортсмен — не просто личность, индивидуум, он еще полноценный представитель своей страны, своего общества, выразитель определенного склада мыслей и жизненных принципов.

Нам приходилось бывать на крупных турнирах в разных странах, разговаривать с разными людьми. Брали интервью у великих спортсменов, подкупающих своей скромностью и искренностью, и у посредственностей, имеющих непомерный апломб, встречали открытых, доброжелательных людей, глубоко уважающих нашу страну, понимающих ее трудности, и мелких тщеславцев, клеветников, готовых вылить на нас, наш строй ушаты грязи.

Мы знаем людей и из нашего спорта, кто высокой цели предпочел корыстолюбие, легкий хлеб и легкую славу, но не знаем ни одного среди них, кто стал бы по-настоящему великим спортсменом — великие дела несовместимы с низкими поступками и мелкими мыслишками. Но мы знаем и другое — в ситуациях самых сложных и неожиданных большинство наших спортсменов держали себя с достоинством, вели себя благородно и по-рыцарски, чем снискали уважение и любовь в мире к себе и своей стране, чьими полпредами они являются.

...Ах как он мечтал победить в Инсбруке! Как мечтал о ярком дебюте, как мечтал принести команде успех после десятилетней полосы неудач советской сборной!

Но дороги спорта тернисты.

Первый же день стал для Игоря черным днем. Сначала — сильный сбой на любимой «пятисотке», и Ник Томец, будущий рекордсмен мира, убежал от него, как от мальчишки. Дистанцию 3000 метров он закончил с трудом — бросился сломя голову со старта, силы не рассчитал, а потому с трудом добрался до финиша, рухнул на скамейку. Лед уходил из-под ног.

В таких критических ситуациях чаще всего и проявляется характер человека. Когда трудно, когда все валится из рук, проще всего успокоить себя банальным: «Ну что ж, значит, не судьба» — и сдаться на милость обстоятельств. Куда сложнее после неудачи подняться и, сжигая себя дотла в схватке со слабостью и малодушием, продолжить бег. Одни видят пропасть и думают о катастрофе, говорил Мейерхольд, другие видят пропасть и думают о мосте, который необходимо построить. Уже тогда, в Инсбруке, на своем первом крупном соревновании Игорь доказал, что он из разряда оптимистов.

Нет, он не выиграл тот чемпионат — видно, еще не созрел для больших побед. Но с задворок турнирной таблицы он поднялся на следующий день на второе место в многоборье, и это конечно же было почетно для дебютанта. И все же из Инсбрука уезжал в грустном настроении. Вторые роли его уже не устраивали.

— Я рад за тебя, Игорь,— сказал при встрече Лепешкин.

— А я за себя не рад,— огрызнулся Железовский.

— «Серебро» чемпионата мира — и ты не доволен?!

— Вчера еще, может, был бы доволен. Сегодня — нет.

— Ну и ну! ..— удивленно вздохнул тренер.

Душа же его ликовала. У Железовского появилось самолюбие. А это первый признак возмужания. Теперь он не остановится на достигнутом — пойдет дальше, непременно пойдет!

...Скорый поезд Москва — Калининград остановился на станции Орша. Игорь шагнул на платформу, из «тарелки» на крыше вокзала резануло: «Прибыл фирменный поезд «Янтарь»... Стоянка пять минут...» Игорь вдохнул полной грудью, улыбнулся: «Вот я и дома!»

Было светлое утро. Он медленно побрел через привокзальную площадь, вышел на улицу Ленина, остановился у памятника Заслонову — у подножия лежали цветы. По мосту через Днепр громыхнул его фирменный «Янтарь», с реки донесся глуховатый голос баржи. Коломна, Москва, Инсбрук... Города оставались где-то далеко, в тумане, а их место заняли эти милые его сердцу улицы, эти знакомые звуки, эти запахи свежих цветов. А были ли вообще жаркие чемпионаты, бешеные гонки по льду, поражения и победы?

Он не успел подняться на второй этаж, как шумно распахнулась дверь, на лестничную площадку вылетел Валерка. За шаг до Игоря он вдруг замер, пристально посмотрел в глаза брату, будто не узнавал его.

— Что с тобой? — спросил Игорь.

Валерка шмыгнул носом, прошептал:

— Ты какой-то другой стал, взрослый. Тебе теперь со мной неинтересно, наверное...

Игорь бросил сумку, сжал брата в объятиях:

— Ишь что надумал, глупыш! Лучше-ка футбольную команду собирай. Причем предупреди — матч состоится при любой погоде.

Запричитала баба Настя, засуетилась мать, подошел отец, крепко сжал руку:

— Мы очень ждали тебя, сын. Надолго к нам?

— Как получится.

— Значит, ненадолго,— понял отец.— Давайте быстро с Валеркой за водой, а потом — к столу.

Он рассказывал долго обо всем, что было, что пережил и передумал во время разлуки, рассказывал о далеких городах и странах, о катках и рекордах, о партнерах своих и соперниках. Отец слушал молча, не перебивая, мать всплескивала руками, выражая то радость, то испуг, а у Валерки глаза были удивленно-восторженные.

— Ну что ж, Игорь, ты выбрал свой путь,— подвел итог беседе отец.— Теперь отступать поздно. Значит, надо пройти путь до конца.

На пустырь сбежались все старые друзья-приятели, с ожесточением гоняли в пыли залатанный мяч, шумели, а больше всех шумел, распалялся в азарте игры Железовский-старший. Ребята с трудом поспевали за ним, пыхтели:

— Научился в своих Инсбруках бегать! Ну ничего, мы тебе быстро спесь собьем. — И заваливали центрфорварда и вице-чемпиона мира на жесткую землю лысой поляны. Но Игорь всякий раз вскакивал на ноги, подхватывал мяч, устремлялся к чужим воротам.

— Не, с этим громилой нам не справиться,— весело кричал Сережка Межевич и поднимал вверх грязные руки.— Я лично сдаюсь...

Вечером Валерка долго и зачарованно вертел в руках награды Игоря — жетон чемпиона страны, инсбрукскую медаль, значок мастера спорта.

— Слушай, Игорь, давай я все это в шкатулку положу, начну коллекцию собирать. Приехал — медали мне сдал, на хранение.

— Валяй, — согласился Игорь. — Только медали эти трудно достаются, и будут ли новые, еще не знаю.

— Будут, куда они денутся,— со знанием дела возразил Валерка. Спросил: — А какая тяжелее всего далась?

И Игорь вдруг отчетливо вспомнил, как бежал в Инсбруке последнюю дистанцию 5000 метров с белокурым норвежцем Гейром Карлстадом. Это был могучий высокий парень — повыше даже его, Игоря, и двенадцать кругов на «Айсштадионе» он не бежал, а будто печатал с четкостью автомата, и лед крошился под его большим телом. Игорь цеплялся за него, как мог, но с каждым кругом все отставал, отставал.

У одного из виражей Карлстад вдруг обернулся, и Игорь увидел язвительную ухмылку на его лице: «Ну что, мол, парень, спекся?» Игорь почувствовал, как закипела в нем злость, как взыграло самолюбие. Разумом он понимал, что на злости и самолюбии в забеге на двенадцать долгих кругов далеко не уедешь, но сердце... Сердце бешено колотилось в груди, требовало: «Прибавь! Прибавь!» и он действительно наращивал и наращивал скорость, холодея от своей смелости, и, почти поравнявшись с норвежцем, увидел на его лице испуг.

Игорь пришел вторым, но почти вплотную к Карлстаду — уже тогда непревзойденному стайеру, и на финише едва не задохнулся от острой боли, разрывающей все тело. Боль была невыносимая — сердце сделало больше, чем могло сделать, и теперь работало с перебоями, как отказавший двигатель. Но он улыбался. Он улыбался так весело и открыто, что норвежец, тоже выжатый этой гонкой, смотрел на него с нескрываемым удивлением.

«Удивляйся, удивляйся! — твердил про себя Игорь, словно в горячке.— Сникшим, подавленным ты меня не увидишь»...

— Тяжелее всего? — переспросил он Валерку.— Самая тяжелая — впереди.

Дома он пробыл, как и предчувствовал отец, недолго. Начинались летние сборы. А до того еще надо было успеть в Минск — закрывать задолженности в институте физкультуры.

На вокзал его провожали всей семьей. Подошел поезд. Пронзая душу, скрипнул тормозами. Игорь поцеловал мать, обнял Валерку, пожал руку отцу. Отец, отведя его в сторону, шепнул:

— Матери пиши почаще. Она, бывает, ночами не спит, все за тебя тревожится. И о Валерке не забывай, ты для него — пример, опора в жизни. Понял?

— Понял.

— То-то, — удовлетворенно подытожил отец.

Мать, когда поезд тронулся, осталась стоять на прежнем месте, неловко махала рукой, а Валерка еще какое-то время бежал за поездом, подавал какие-то непонятные знаки. А потом и перрон и Орша исчезли за вагонным окном.

Поезд, набирая скорость, вез его в новую, неведомую жизнь. Игорь не знал, что ждет его впереди.

Сухой лед москва, услуги сухой лед amarcotechnology.ru.

Результаты
соревнований