1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

И. Железовский. Глава 2. Орша

Игоречек...

Он делает вид, что не слышит. В кровати, согретой за ночь, тепло и уютно, и от одной только мысли, что придется высовывать ноги из-под одеяла, бежать через всю их густо заселенную коммуналку к рукомойнику и подставлять лицо под холодную воду, сводящую зубы, становится зябко, по коже пробегает неприятная дрожь.

В углу сонно мурлычут ходики. Но Игорь не смотрит в их сторону, он и так точно знает, что они показывают семь часов. Мать всегда будила его ровно в семь, с тем расчетом, чтобы он успел не спеша умыться, одеться, позавтракать и так же не спеша отправиться в школу, входя, по выражению матери, «в ритм рабочего дня».

Но без спешки у него никогда не получалось. Каждое утро он пытался украсть хотя бы с десяток минут для сна, а потому вся последующая процедура проходила совсем не так, как планировала мать.

Умывался, одевался и завтракал он на ходу, делая все это практически одновременно, а в школу не шел, а бежал, чтобы обессиленно рухнуть за парту вместе с первым звонком.

На соседней кровати сопит Валерка, младший брат, и он завидует ему жгучей завистью. Валерка — первоклашка, в школу ходит во вторую смену и может позволить себе проваляться в постели все утро. Луч солнца из-за кружевной занавески попадает брату прямо в глаза. Тот подергивает ресницами, смешно морщит нос и натягивает одеяло на голову.

Валерка был его верным оруженосцем и союзником, хранителем всех его сокровенных тайн. За верность Игорь всюду таскал младшего брата с собой, допускал к своей взрослой компании, брал играть в индейцев на роль вождя краснокожих, при этом в обиду его никому не давал. Однажды едва не рассорился с братьями Межевичами — Сергеем и Володькой, своими закадычными дружками, из-за того, что те, следуя сюжету О’Генри, пытались вывалять вождя в саже и пустить нагишом по окрестностям. С братом они вместе и в магазин ходили, и за водой к колонке — водопровода в их древнем двухэтажном доме на улице Энгельса не было, и даже на заброшенный пустырь — вечернее место сбора всей их большой оршанской компании. На пустыре по вечерам шумел, свистел, пылил «большой футбол».

Первыми на пустырь всегда приходили Межевичи — проверяли устойчивость ворот, сбитых из сучковатых жердей, очищали полысевшую поляну от камней и стекол. Потом заявлялся с важным видом центрфорвард Сашка Желудков — вальяжный, неспешный, в синих динамовских трусах с белой тесьмой, неумело пришитой по краям. Петя Козельский приносил мяч. Мяч по причине древности был таким же лысым, как и поляна, и только большая рыжая заплатка выделялась на нем свежестью и лоском. Козельский вносил мяч на поляну с торжественностью королевского гвардейца, уносил же его кто-нибудь из победителей — так же церемонно и важно.

Порой на пустырь заглядывали «чужаки» — мальчишки из соседних дворов, и тогда матч шел в безмолвном ожесточении до позднего вечера. Когда страсти были в разгаре, на пустыре появлялись рассерженные родители нападающих, защитников и вратарей, и команды, несмотря на упорное сопротивление игроков, потихоньку редели. Одним из последних среди тех, кто продолжал кататься в пыли по поляне, был Игорь. Он, наверное, мог бы играть «до последнего гола» всю ночь и все утро следующего дня, но в решающий момент из-за ворот раздавался голос Валерки:

— Эй, домой пора, Игорь!

— Кто сказал, что пора? — разгоряченно кричал старший брат.

— Мать звала.

— Да ведь ты дома и не был, откуда знаешь, что звала?

— Знаю, она всегда в это время нас ищет. Смотри, влетит нам.

Игорь вдруг вспоминает про замечание в дневнике, и у него начинает нудно сосать под ложечкой. А ведь и в самом деле влетит — за все сразу!

— Ладно, идем, — бросает Валерке. — Последний гол забью — и идем.

Валерка послушно зябнет за воротами. Выбора у него нет. Без Игоря возвращаться домой страшно, еще страшнее перечить ему. Но предать старшего брата и его команду он не мог. Игорь тем временем забивает «последний гол», потом еще один, потом «самый последний».

Дома они долго мнутся у порога — взмокший Игорь и серый от пыли Валерка выслушивают строгий, хоть и беззлобный, выговор матери, отец угрожающе барабанит пальцами по столу. Братья знают, что ни одна из угроз родителей в жизнь воплощена не будет, но на всякий случай сохраняют на лице выражение глубокого раскаяния.

Уже в комнате Валерка шепчет:

— А Сашка-то, Сашка Желудков — чистая мазила! С двух метров промазал «чужакам».

— Да что ты понимаешь, — свысока бросает брат. — Он настоящий форвард, у него лучший «сухой лист» в Орше.

— Не, Игорь, вот ты — форвард, это да. Вырастешь, в спортсмены пойдешь?

— Не знаю,— неопределенно пожимает плеча ми Игорь.— Не думал. Давай спать, Валерка...

— ...Игорек! — голос матери становится настойчивым.

Он все еще делает вид, что спит. На самом деле он отчетливо слышит шаги в коридоре и точно может определить, кому они принадлежат.

Вот прошаркала баба Настя, соседка по квартире. Игорю казалось, что она никогда не спит, только шаркает в тапочках, обшитых белым мехом, из угла в угол, и оттого глаза у нее такие красные, припухшие, а потому злые с виду. И выговаривала она братьям строго, пришепетывая, будто пропускала слова сквозь редкие зубы:

— Эх, молодежь, молодежь! Только ботинки на пустырях стаптываете. А ведь пора уже и о серьезном деле подумать, уму-разуму поучиться и родителям подсобить, а то ведь они как белки в колесе крутятся, и все ради вас, беспутных.

Но Игорь знал, что баба Настя незлобива, по натуре мягка и отходчива, она украдкой от родителей то пирожками их с Валеркой угощала, то пряниками домашними, причитала при этом:

— Исхудали-то как, маленькие. Кости одни да кожа. Вот что наука с детьми делает! Ну ничего, бабка Настя вас откормит, будьте уверены.

Вот послышались быстрые шаги отца. Он спешит на инструментальный завод, работает там расточником. Отец всегда куда-то торопится, что-то мастерит, всегда при деле. Усидеть на месте выше его сил, и даже за обеденным столом, когда семья в редкий день собиралась вместе, большие руки его — смуглые загрубевшие руки рабочего человека — были беспокойны, а пальцы непроизвольно постукивали по скатерти в такт какой-то неведомой мелодии.

— Какие планы на сегодня, братцы-кролики?— весело спрашивал за обедом отец.

— Сначала на Днепр или Оршицу... — начинает Игорь.

— А потом — футбол с «чужаками»,— продолжает Валерка.

— Прекрасная спортивная программа, — одобряет отец.— Я — за. А ты, мать?

— Ох, этот футбол! — с нарочитым испугом восклицает мать, даже всплескивает руками.— Одни синяки да разорванные штаны от него.

— Синяки мужчину украшают. — Отец подводит итог дискуссии: — А спорт — это хорошая школа, он делает мужчину крепче на изломе. Это такой же труд, как и всякий другой серьезный труд.

Игорь ничего не знал о работе отца, но когда принимали в комсомол, один из членов райкомовской комиссии вдруг спросил:

— А не родня ли ты Николаю Петровичу Железовскому?

— Сын.

— Держи высокую марку отца. Он — из настоящих рабочих, настоящих людей.

Игорь еще никогда не чувствовал себя таким гордым.

Такую же гордость он испытает спустя годы, когда его, комсорга сборной, изберут делегатом ХХ съезда ВЛКСМ — революционного, переломного для комсомола.

Тогда на одной из встреч с журналистами Игоря спросили:

— На кого бы вы хотели быть похожим в мыслях, поступках — в жизни?

— Есть немало людей, которым я бы хотел подражать. Но мечтаю, чтобы обо мне сказали когда-нибудь так, как о моем отце: «Он — из настоящих людей».

...Вот он слышит дробный перестук каблуков,. мягкий говор, который спутать невозможно. На матери держался дом, и весь он был наполнен ее говором, ее запахами, весь подчинен ее жизненному стилю — строгому, решительному. Ей приходилось нелегко с тремя мужчинами в квартире, где не было никаких коммунальных удобств, но Игорь никогда не слышал, чтобы мать роптала, жаловалась на судьбу, а ведь она еще работала продавцом в магазине спорттоваров — не самая легкая профессия, не самая безобидная. Умеющая ценить время, каждую секунду, мать не терпела расхлябанности, несобранности в ком бы то ни было и особенно в своих сыновьях. Игорь и характером, скорее всего, пошел в нее — строгий, уравновешенный, работящий.

Он, как и все мальчишки, скрывал от матери свои тайны, свою боль и неудачи, но та — удивительное дело! — каким-то непостижимым образом всякий раз угадывала его душевные тревоги и в такие минуты была особенно нежна с ним, ласково теребила его жесткую шевелюру, приговаривала:

— В жизни случается всякое, сынок, и боль бывает от несправедливости, от обиды. Но никогда не держи в себе зла ни на кого, ты ведь живешь среди людей. Иди своей дорогой честно и достойно. А боль, поверь, пройдет.

Когда он серьезно увлечется спортом, когда в нем раскроется и заиграет талант, мать не будет препятствовать его увлечению, изнурительным тренировкам, но в душе, Игорь чувствовал это, она противилась его новому увлечению, пугалась его. Материнское сердце чувствовало, что спорт несет разлуку с сыном. И потом, когда он станет редким гостем в Орше, когда, наконец, после призыва в армию и вовсе переедет в Минск, будет глубоко страдать, переживать за сына и тайком от домашних плакать над его короткими, суховатыми письмами.

Боль разлуки с сыном — самая острая боль для матери.

— ...Игорь! — В голосе матери появляются стальные нотки. Продолжать игру становится рискованно. Он начинает старательно подавать признаки жизни. Шумно стаскивает с себя одеяло, покашливает, насвистывает парадный марш. И перед тем как проскочить к рукомойнику, опасливо косится на ходики — сегодня он украл у них двенадцать минут, и отныне это будет его личный рекорд.

Вся остальная процедура проходит, как обычно, не по планам матери. Он все делает на ходу, почти одновременно и, когда открывает входную дверь, чтобы слететь по перилам со второго этажа, вдогонку слышит привычное ворчание бабы Насти и мягкий говор матери:

— Господи, какой же он еще ребенок!

Первые лучи солнца уже скользнули по гребням приземистых домиков, по верхушкам садов, утопающих в розовом цветении вишен. Где-то скрипнула одна калитка, другая — ранние прохожие потянулись вдоль вылинявшего на солнце штакетника в сторону центра. По центральной улице Ленина прошуршал автобус. На Днепре протяжно загудела баржа. По стальному мосту через реку прогрохотал длинный товарный состав. На вокзале диктор звучно, на весь город объявил: «На первый путь прибывает скорый поезд двадцать девять «Янтарь» Москва — Калининград. Стоянка поезда пять минут». Пионеры возлагают цветы к памятнику Константину Заслонову, герою Орши, начальнику депо, создавшему в дни войны большой партизанский отряд, — человеку, мужеством и бесстрашием увековечившему свое имя.

Городок сбрасывает с себя дремоту, просыпается.

Ах как Игорь любил этот утренний город — в нем каждый звук, каждый запах волновал ero!

Пройдет время, и вместе с ним, с числом его побед будет расти и известность Орши. В Голландии и Японии, ГДР и Норвегии, Швеции и ФРГ – всюду, где он выходил на лед и побеждал, звучало на пресс-конференциях непреодолимое для чужого языка название его родного городка. Москва, Ленинград, Киев — это журналистам было понятно, известно, а вот Орша... Что за чудо такое, где оно — в Сибири, что ли, и как, каким неслыханным образом в Орше этой мог вырасти знаменитый спринтер?

Игорь на подобные вопросы журналистов всегда отвечал с видимым удовольствием, даже нежностью.

— Оршу, говорите, не знаете? — спрашивал в свою очередь у корреспондентов.— Это неудивительно. У нас в стране ее не все знают — маленький городок, таких сотни. Вам о чем-нибудь говорили раньше названия Богданович или Сортавала? Нет? А теперь они известны каждому спортивному журналисту. Ведь в уральском местечке Богданович родился Евгений Куликов, а в карельском городке Сортавала вырос Сергей Хлебников. Страна у нас огромная, талантами богата...

Дорогу в школу он мог пройти с закрытыми глазами — знал на ней каждый кустик, каждую выбоину, каждый пригорок. Он, как истый математик, мог бы рассчитать до миллиметра длину каждого шага на дороге, которая ровно в назначенный срок, ни на минуту раньше или позже, приведет его за классную парту одновременно с резким, скрипучим звонком на урок.

Математика и была его любимым предметом. С первого до десятого класса в школе № 6 он легко решал любые задачки. Склонность к точности, трезвому анализу была у него прирожденная, и она не однажды выручала его и в жизненных ситуациях, и в конькобежных схватках.

С математикой у него, впрочем, связаны и грустные воспоминания. Вела ее Розалия Моисеевна Паина, их классный руководитель, человек мягкий и в своей мягкости и доброте беззащитный. Однажды Игорь прогулял урок. День был жаркий, и он не устоял перед соблазном сбежать с мальчишками на Оршицу — немноговодный ленивый приток Днепра. А на следующий день, когда пришлось отвечать за свой поступок, он вдруг нагрубил классному руководителю. У Розалии Моисеевны от растерянности даже слезы на глазах выступили.

Это ошеломило, потрясло Игоря — откуда, откуда взялась в нем эта злость? Эта жестокость? Отец был вне себя от ярости, мать осуждающе молчала, и в тот день Игорь ненавидел самого себя.

Он извинился перед учителем, и об инциденте все вскоре забыли. Игорь не забыл. Быть может, тогда впервые в жизни он понял, как легко ранить беззащитного человека и как тяжело, как больно зарубцовывается потом рана — порой всю жизнь. И еще понял, что прожить на свете можно, наверное, и без геометрии, и без алгебры, но без благодарности и уважения к тем, кто делает тебе добро, — вряд ли.

...В то утро все было как обычно, Он спешил в школу по окраине проснувшегося города, выверяя до миллиметра каждый шаг, вслушиваясь в привычные звуки. В тот миг он не знал, что именно в это обычное утро сделает, неосознанно и неожиданно, шаг, который перевернет его жизнь: все, что было в ней до этого дня, покажется мелким, незначительным, все, что будет потом,— главным.

На урок физкультуры пришел кряжистый, плотный человек. Без предисловий представился:

— Моя фамилия Гапеенко, зовут Николай Федорович. Я тренер по скоростному бегу на коньках. При льнокомбинате открыта первая в городе конькобежная секция. Приглашаю всех.

Диковинка-то какая — коньки. Плавать, бегать, прыгать, гонять мяч — это в Орше умел каждый мальчишка. А вот коньки!.. Едва ли не весь класс не сговариваясь сделал шаг вперед.

Гапеенко по-доброму улыбнулся:

— Вот и хорошо. Всех жду завтра на стадионе. Начнем готовиться к зиме.

На стадион пришло около ста ребят. Гапеенко предложил всем тест: пробежать сначала 30 метров, потом 60, а потом снова 30. Записывал результаты в блокнотик, что-то высчитывал. Так было и на другой день, и на третий. Многим это занятие быстро наскучило — до зимы, до льда, до обещанных коньков еще было далеко, а бегать по пыльной дорожке под жарким солнцем оказалось занятием скучным. Группа редела на глазах. Среди немногих фамилий, оставшихся в блокнотике Гапеенко, значилась фамилия Железовского.

Как-то мы спросили у Игоря:

— Почему все-таки выбор пал на коньки? Почему не ушли тогда от Гапеенко?

— Странные вы люди, журналисты,— засмеялся он.— Вам все объясни да по полочкам разложи: почему так, а не эдак. А сами-то вы в журналистику как пришли? Что, с пеленок мечтали, с молоком матери впитали эту привязанность? Многое в жизни зависит от случая. Важнее, по-моему, другое: как пройдешь путь, избранный в жизни? Ведь прийти в журналистику, например, еще не значит стать настоящим, увлеченным журналистом. Прийти в спорт — вовсе не значит стать истинным спортсменом. Наиболее серьезные испытания нас ждут не перед публикой, а в часы изнурительного труда, когда что-то не клеится, что-то не нравится. Любое серьезное дело — это трудное дело. Чтобы познать удовлетворение от своего труда, надо пройти через многое и многое понять. Но главными всегда остаются труд, честность, верность и, пожалуй, еще раз труд...

Задумался на мгновение, добавил:

— Попал я в коньки, конечно, случайно. В том, что остался, случайности не было. Все дело тут, наверное, в Гапеенко.

Тренерская интуиция... Какой это большой дар — тонко чувствовать человеческую душу, уметь распознать в невзрачном, неокрепшем еще существе личность, талант. Редкое свойство, оно особенно ценно, если им наделен педагог, тренер. Но все же это лишь часть в сложном, мучительном процессе, который мы называем воспитанием человека. Ведь найти, открыть — это еще далеко не то же самое, что воспитать. А с какой легкостью мы рисуем порой эдакий шаблонный идеал тренера: стрельнул пронизывающим взором в безликую толпу — и пожалуйста: вот тот — будущий Гришин, а та — Роднина, а тот — Яшин. Готовенькие чемпионы!

Виктор Косичкин, олимпийский чемпион и чемпион мира в конькобежном многоборье, тот самый Косичкин, которого в 1962 году при свете факелов приветствовали переполненные 100-тысячные Лужники, стал конькобежцем, можно сказать, случайно. Выходец из глухой рязанской деревушки, он от природы был одарен. До сих пор пишет прелестные стихи, играет на фортепьяно, прекрасно знает историю литературы, толковый организатор.

После войны вместе с большой семьей мальчик переехал из голодной деревни в Москву, и здесь его таланты заметили. Руководитель оркестра при Доме пионеров интуитивно угадал в нем задатки музыканта — пригласил играть на флейте. Тренер разглядел в нем, и тоже интуитивно, талант гонщика — пригласил в велошколу «Динамо». Словом, как говаривал его отец, перепробовал мальчишка «всяких искусств» и занимался с упоением.

И что же? Ни музыкантом, ни гонщиком он не стал. Из оркестра ушел после того, как руководитель заставил мальчишек играть на похоронах, а потом у кладбищенской ограды рассовывал по их карманам трешки. Из велошколы его отчислили после того, как он, чувствуя силу, умчался на соревнованиях от группы, «черкнул» финиш, и даже не подозревал, что по плану это должен был сделать другой, любимец тренера.

И у руководителя оркестра, и у тренера велошколы, безусловно, был нюх на таланты, но оба были обделены даром педагога.

Зато такой дар обнаружился у слесаря автобазы, который не имел вроде ни малейшего представления о таком тонком деле, как интуиция. Он просто увидел, что растерянный мальчишка, которого отдали ему в ученики, обладает многими редкими качествами, но не может найти им применения. Слесарь был к тому же физруком на автобазе, а потому решил определить паренька по своей, так сказать, общественной линии. Он пошел с ним в райсовет «Динамо», который помещался тогда на Кузнецком мосту. Автобаза не имела к этому ведомству никакого отношения. Но слесарь-физрук не знал ведомственных тонкостей. Знал только, что парня надо спасать. И после долгих споров уговорил-таки председателя райсовета, и тот черкнул коротенькую записку. Записка предназначалась тренеру-общественнику по конькам по фамилии Гуськова. Почему выбор пал именно на тренера по конькам, Косичкин не знает до сих пор. Видимо, то была первая фамилия, попавшаяся на глаза сломленному председателю. Так или иначе, но он попал к Клавдии Ивановне Гуськовой, а та приласкала его, помогла поверить в человеческую душевность и, научив тому, чему могла научить, добровольно передала в руки Константину Кудрявцеву.

Большим педагогическим даром обладал и Николай Гапеенко.

Человек молодой, выпускник инфизкульта, он был распределен в неконькобежную Оршу и конечно же мечтал о великих открытиях и талантливых учениках. На стадиончике льнокомбината он не просто работал с детьми (скучное какое выражение применительно к воспитателю!), а творил, мечтал, искал, спотыкался, упирался в стену недоверия и снова искал — жил своим делом и своими мальчишками. А жизнь эта была не из сладких, ибо ни хорошего льда, ни сносного инвентаря, ни горячей поддержки со стороны начальства у него не было, да и мороз, редкий в этих краях, он караулил, высматривал по ночам из окна своей крохотной квартиры. И если вдруг подмораживало, летел на стадион, наращивал часами с дедом Пригодой тонкий слой льда и, торжествующий, ждал на тренировку своих птенцов. Носился с ними, как наседка с цыплятами, коньки им точил, разорванные штаны зашивал, в школу ходил отметки проверять. Они платили ему нежной привязанностью, откровенностью, и он чувствовал себя невыразимо счастливым человеком.

Иногда удивляемся: откуда у нас в стране столько чемпионов? Ну, тренеры в сборной опытные, методика передовая, база спортивная имеется — все так. Но главное дело все же в истоках. А они в таких людях, как Гапеенко — фанатиках, бессребрениках. Он ведь, если разобраться, не только учил своих птенцов на коньках кататься — преданности, верности, честности учил. На таких людях наш спорт и держится.

Сам Гапеенко еще задолго до ярких побед своего ученика рассказывал:

— Однажды в молодости я совершил нечестный поступок — стыд до сих пор душу жжет. Был у меня первый тренер — школьный учитель, добрый и умный человек. Как-то взяли меня на ведомственный сбор, там со мной поработал известный тренер. Собственно, и не поработал даже, а дал несколько дельных советов. А вскоре на соревнованиях я получил звание мастера спорта. И представляете, в анкете даже забыл имя первого своего учителя написать. Того, из ведомства, написал, а того, кто из меня человека сделал, забыл. Не могу себе простить этого до сих пор: я ведь, по сути, человека предал. Мальчишкам своим не устаю повторять: «Цель моих тренировок сделать из вас прежде всего людей. Честных и дружных. И уж только потом — чемпионов».

Игоря среди других он отметил сразу — еще на школьном уроке физкультуры. Увидел в нем то, что соответствовало его представлению о конькобежном таланте — высок, статен, хорошо координирован. На первой же тренировке на льду дал ему лучшие коньки, но наблюдал за ним с опаской: а вдруг этот сильный парень начнет падать и хныкать. Характер ведь с первого взгляда не определишь.

Но чудо — он не упал. Он не хныкал и тогда, когда коньки разъезжались в разные стороны и нестерпимо ныли натертые до крови ноги, когда слезы наворачивались на глаза и измученное тело просило, требовало: «Сядь! Сядь!» Но он шел и шел вперед, и Гапеенко только тихо изумлялся в сторонке. Сердце подсказывало,что он не ошибся.

Падения начались позже, когда он осваивал настоящий скоростной бег, когда учился покорять крутые, таящие опасность виражи. Падения будут и потом, когда он уже прочно встанет на ноги и приобретет известность. Но и на стадиончике льнокомбината, и в кипящем котле лучших катков мира неудачи не выбьют его из колеи, не сломят его — падая, он будет вставать, чтобы продолжить бег. К тому моменту он уже прекрасно усвоит для себя железное правило: истинный боец должен уметь сказать себе «да», когда хочется сказать «нет», и сказать «нет», когда хочется сказать «да».

— Чем меня поразил Игорь? — Гапеенко на минуту задумывается, будто вспоминает что-то очень важное. Глаза его становятся добрыми и теплыми.— Игорь, безусловно, мальчишка был способный, это я приметил сразу. Школу он перед секцией прошел отличную: ежедневные игры в спартанцев, индейцев, бег наперегонки, летом футбол, зимой хоккей — играл за сборную школы. Реакция — отличная, в каждом движении — сила. Я как увидел, понял: из этого парня должен быть толк. Но и непросто было с ним. То занятия пропустит, то вдруг прямо с тренировок сбежит. Юркнет тихонько в раздевалку — и след простыл. Я однажды не выдержал, поймал машину, поехал вдогонку.

Разъяренный подлетаю к дому, переступаю порог и вижу картину: Игорь кормит младшего Валерку. Тогда-то и выяснил, что отец с матерью на работе с утра до вечера, а Игорь как бы за няньку оставался, потому с тренировок и сбегал. Оттаял я тогда, щадящий режим ему назначил, а он упрямый: «Не надо мне никаких поблажек, я в свободное время план отработаю!» И отрабатывал. Парень он со стержнем, это ему потом здорово в жизни пригодилось.

Результаты
соревнований