1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

И. Железовский. Глава 1. Огни большого города

Сумерки спускались на город по-зимнему быстро, неожиданно. Тусклые фонари на катке с трудом выхватывали из темноты шершавый, изрезанный лед. Игорь вслепую, на ощупь пробегал последний круг, тоскливо шел в раздевалку, перебрасывал «бегаши» через плечо. После тренировки чувствовал в себе какую-то пустоту и знал, что заполнить ее сможет только новой тренировкой на стадиончике льнокомбината с тусклыми фонарями. Так было всякий раз с тех пор, как он попал в конькобежную школу к Николаю Гапеенко и впервые вышел на шершавый лед.

Оттягивая разлуку с катком, часто заходил после занятий в будку-мастерскую к деду Пригоде. Скорее по привычке стучал в скрипучую дверь – заранее знал, что в ответ услышит знакомый хрипловатый голос: «Замков не держим». Обитель деда Пригоды была под стать хозяину — сухонькому кособокому старичку с морщинистым, в синих прожилках лицом. Старик говорил неожиданно сильным баском, двигался величаво, по-журавлиному, задирая кверху небритый остренький подбородок, будто подчеркивал важность и незаменимость своей персоны.

На стадиончике он и в самом деле был незаменим – работал и плотником, и жестянщиком. Но главное, имел для Орши специальность уникальную – заливщика льда. Белорусская Орша никогда не считалась конькобежным городом. Зимы здесь мягкие, неустойчивые, и жизнь катка всецело зависела от деда Пригоды, от его умения наварить, нахолодить, сберечь непослушный лед. И когда приходил черед тренировок или массового катания, шли на поклон к деду Пригоде – по части льда выше инстанции, нежели он, не было.

На стадиончике старик ведал допотопной заливочной машиной. Машина была его гордостью, и он часами смазывал, протирал, обхаживал ее, а в зимние рассветы выгонял на каток, садился в «корыто» и, словно сеятель, разбрасывал воду на еще не промерзшую землю. Вода не морозилась, сопротивлялась, но старик круг за кругом тащил «корыто» по дорожке, пока она не покрывалась тонким, хрупким слоем льда. Такой лед бывает на весенних озерах — ступить страшно. Он хрустел под острыми лезвиями коньков, крошился, но все же это был настоящий лед.

Сейчас таких людей, как Пригода, называют ледоварами. Сейчас это целое искусство — сварить лед, на его службу поставлена современнейшая техника, готовятся сложнейшие химические составы для заливки, и лед получается как зеркало без пылинки, без царапинки. Дед Пригода всех этих премудростей не знал и ледоваром себя не считал — слова такого не слышал. Но если судить по натуре, по характеру, по золотым рукам его, был он великим мастером ледового дела.

Мальчишки любили его не только за золотые руки, но и за тихий веселый нрав, за простоту и интимность в общении, за преданность в дружбе. У каждого из нас был, наверное, в детстве свой дед Пригода — человек, которому хочется открыть душу, поделиться сокровенным, тем, что глубоко от посторонних глаз запрятано.

Игорь заходил в будку старика, садился поближе к жаркой печке. За пыльным оконцем было темно и зябко, а здесь стоял настоянный запах просохших дров и крепкой махорки. Дед что-то неспешно выстругивал, зажав сосновый брусок между коленями, и тонкий фонтан стружек брызгал на носки его сапог.

— Дед, ты много повидал в жизни чужих городов?

Старик щурится, жует погасшую цигарку. Тишину нарушает лишь тихий свист рубанка. Потом говорит ровно, монотонно, будто беседа идет уже давно, и прервалась всего-то на минутку:

— Да как сказать, пацан. Если войну считать, то много и своих и чужих дорог протопал. Но что видел на них? Одно и то же: смерть, сожженные города, окопы. Тут особо похвастаться нечем – мало видел. А потом обратно вернулся, так навсегда и осел дома, будто из Орши и вовсе не отлучался.

— Так, выходит, ты ничего не видел...

— Выходит, так — не судьба. Но по этому случаю особой жалости не испытываю. Уж больно к земле к этой прикипел, пацан. Я здесь каждый запах знаю, каждое деревцо и каждый камень. А это, поверь, не так уж мало — иметь и любить свой дом.

— А я хочу мир посмотреть, большие города, — мечтательно тянет Игорь. — Как они выглядят, большие города, а, дед? Как думаешь?

— Думаю, там много людей и много огней, и это, наверное, очень красиво. В таком городе не потеряться бы. Нет, страшно не заблудиться, не заплутать — потерять себя. Ведь как бывает — живот вроде человек среди людей, ходит, дышит, а душа его пуста и мысли безлики. А попутешествовать — оно, конечно, неплохо.

Старик глубоко затягивается, закашливается. Кашляет он долго, болезненно, глаза краснеют, наливаются слезами. Зло швыряет цигарку в огонь печки, а потом вдруг улыбается, тихонько посмеивается, словно вспомнил что-то очень смешное и далекое.

— Ты что, дед?

— Да вспомнил, как ты сегодня на тренировке шлепнулся. Не обижайся, ты не виноват. Там, на повороте, расщелина глубокая, я ее, язву, никак захолодить не могу. Смотрю и думаю, как бы она кому ножку не подставила? Тут ты и попался.

Старик хрипловато хохотнул.

— А вообще, конькобежец ты серьезный. Настырный, упрямый, это мне нравится. Может, когда и в сборную всего Союза попадешь, а там, глядишь, на какой-нибудь важный международный чемпионат поедешь и увидишь большой стадион, и на тебя весь мир смотреть будет. Публика шумит, а ты перед ней на льду, как на ладони.

У Игоря загораются глаза, а старик откладывает в сторону рубанок, устало откидывается на спинку стула.

— Но для этого, пацан, нужно многое сделать и многое узнать. Упрямства одного тут мало. Что нужно, чтобы стать хорошим врачом, плотником, инженером? Труд. Большой, тяжкий труд — до седьмого пота, и еще вера, любовь к своему делу, и еще честность. Без этого мечтам твоим — грош цена. Так-то, пацан.

Дома Игорь долго не мог заснуть. А когда на конец пришел сон, ему чудились огни большого города.

 

...Отсюда, из деревушки Китлик, это было похоже на зарево пожара.

В холле двухэтажного острокрышего мотеля тускло потрескивал камин, с пластинки лилась сонная музыка, а суетливый хозяин гер Тиел потчевал гостей грогом. По случаю чемпионата мира, который начинался в Херенвене, всего в двух километрах от деревушки, дела у него шли как нельзя лучше – все номера в мотеле были раскуплены, а на стоянке толпились разноцветные «пежо», БМВ, «вольво» с голландскими, бельгийскими, норвежскими номерами. В честь такого события гер Тиел облачился в парадный двубортный костюм, что носили во времена его молодости, и довольная улыбка не сходила с его губ.

А в Херенвене пылало зарево, и его огни глубоко вонзались в темноту неба. Многие столпились у окон, завороженно глядели на это диковинное зрелище.

— Это огни «Тиалфа», нашего знаменитого катка, — гордо пояснил гер Тиел. — На нем установлены очень мощные прожекторы. Они горят до позднего вечера, когда идут тренировки или соревнования, и его огни видны даже в нашем тихом Китлике. Огни большого города.

«Тиалф» — гордость Голландии, знаменитость среди катков мира. «Тиалф» в переводе значит «быстрый». Это название голландцы позаимствовали из скандинавской мифологии — ее герои отличались небывалой ловкостью и проворностью. Свое громкое название каток исправно оправдывал все двадцать лет — со дня основания. Он повидал на своем веку 11 чемпионатов: пять мировых и шесть европейских, и каждый из них был отмечен сверхбыстрыми скоростями. На его искусственном льду, а он варится на огромной платформе, сотканной из 70 километров охладительных труб, из года в год рождались высшие достижения. «Тиалф» быстро выбился на второе место в классификации самых скоростных равнинных катков мира. Незыблемой оставалась ведущая позиция конькобежного гранда «Бишлета» в Осло, который на шестьдесят лет старше «Тиалфа». Но в сезоне-87 и «Бишлету»пришлось капитулировать.

На двадцать первом году своей жизни «Тиалф» ошеломил мир невиданными секундами. За один сезон здесь были побиты все высшие равнинные достижения и четыре из семи абсолютных рекордов мира. На его льду одержал сенсационную победу Николай Гуляев, увенчанный лавровым венком чемпиона мира-87 в многоборье, началось массовое наступление на секунды, что считалось уделом неблизкого будущего. Так «Тиалф» (слыханное ли дело!) бросил вызов не только «Бишлету», но и «королю катков» — высокогорному Медео под Алма-Атой, и вспыхнувший конфликт грозит вылиться в настоящую войну катков за мировое лидерство.

Что же за чудесные превращения произошли на «Тиалфе» за один год?

Во все времена конькобежные турниры проводились в страхе перед непогодой — она могла и лед растопить, и скоростью по своему капризу управлять, могла подставить ножку сильному и принести удачу слабому, Потому-то метеодрамы, большие и маленькие, разыгрывались едва ли не на всех восьмидесяти мировых чемпионатах без крыши. В том же Херенвене некогда взошла и закатилась звезда великого скорохода Эрика Хайдена, пятикратного олимпийского чемпиона. В 1977 году на «Тиалфе» ему в прямом и переносном смысле светило солнце — и 17-летний американец впервые стал чемпионом мира. Три года спустя на «Тиалфе» ему крупно не повезло с жеребьевкой, со льдом и с оттепелью — и до тех пор непобедимый Хайден ушел с дорожки побежденным, ушел навсегда.

81-му по счету мировому первенству, который тоже проходил в Херенвене, непогода была не страшна. Впервые в истории конькобежный чемпионат был спрятан под «зонтик». За один год строители перекрыли огромную чашу «Тиалфа» — 400-метровую дорожку и трибуны. Эта операция обошлась клубу «Хардридерс», хозяину катка, в кругленькую сумму — 22 миллиона гульденов. Но клуб раскошелился не зря.

Жизнь катков, как жизнь людей — удивительна, непредсказуема, беспокойна.

Но тогда, глядя из окон мотеля гера Тиела на далекое зарево, никто из нас еще не знал и знать не мог, какая счастливая судьба уготована «Тиалфу». Тогда мысли были поглощены совсем другими событиями, и от них нас отделяла лишь ночь. Последняя ночь перед спринтерским чемпионатом мира 85.

...«Тиалф» со стороны — этакая ковбойская шляпа с загнутыми вверх полями. Не с каждой трибуны и разглядишь толком, что творится на льду, Но есть на катке точка, откуда видно все. Находится она в приземистом ресторанчике, где в дни больших конькобежных битв оборудуется пресс-центр. Отсюда сквозь толстые прозрачные стекла весь голубой овал катка словно на ладони.

24 февраля 1985 года из пресс-центра «Тиалфа» без труда можно было разглядеть двоих, что замерли у стартовой черты. Один — высокий, чересчур высокий по меркам конькобежного спринта, чуть угловатый и чуть напряженный, другой (словно для контраста был выбран) — маленький, юркий, весь пылающий на фоне голубого льда в своем ярко-красном наряде. В обтекаемых комбинезонах, в причудливых застывших позах они казались с высоты ковбойской шляпы существами фантастическими, рисованными. Именно эти двое — Игорь Желеэовский и канадец Гаэтан Буше — и должны были дать ответ на вопрос: кому называться «королем спринта-85»? Никто более в этот последний день чемпионата, перед его последней дистанцией — 1000 метров — вмешаться в их спор уже не мог. Или — или.

Их рост никак не соответствовал тому положению, которое они занимали в высшем конькобежном обществе. Железовский — это имя даже в стартовых протоколах поначалу писали с ошибками (под конец только и исправились). И неудивительно. Его и дома-то знали немногие. В начале зимы спешно вызвали из Орши («Это еще что за конькобежная держава?» — шутили тренеры) — нужно было закрывать бреши в обновленной сборной. «Старики» ушли, молодежь еще недозрела, потому решили повезти в Херенвен новичков — пускай уму-разуму учатся. 20-летний новичок из Орши до 1985 года на международной арене практически не появлялся, на больших взрослых турнирах не выступал, а потому по логике лидерам мирового спринта был не опасен. Потому и с незнакомой фамилией организаторы особо не церемонились.

Что до маленького Буше, то его имя знали на трибунах всех лучших катков мира, а его титулы были такими громкими, что им мог позавидовать едва ли не любой спринтер двух последних десятилетий. Кроме одного — Хайдена. Но во время Олимпиады-84 в Сараево Буше, до тех пор вечная тень американца, наконец-то вздохнул полной грудью. Хайден ушел, и на катке «Зетра» канадец собрал коллекцию из трех олимпийских наград – двух золотых и бронзовой. А в период «после Хайдена» это казалось невероятным.

Тогда в огромном пресс-центре в Сараево счастливый Буше заявил журналистам:

— Я бесконечно рад, что вышел наконец из разряда вторых, стал первым. Надеюсь, это место не уступлю никому, по крайней мере в течение четырех лет — до зимних Игр 1988 года на моей родине в Калгари. Не почтите это за бахвальство. Просто не вижу сегодня человека, который бы мог преградить мне путь к победам. Одну дистанцию, пусть даже две я, конечно, могу проиграть на чемпионате мира. Проиграть весь чемпионат — это уже из области чудес.

...Буше родился неподалеку от Калгари — в провинции Квебек, в небольшом городке Шарльсбур. Его отец, страстный поклонник хоккея, до сих пор играет за команду ветеранов. Он всегда мечтал, чтобы юный Гаэтан унаследовал его любовь к шайбе и стал звездой Национальной хоккейной лиги – наследником Мориса Ришара или Горди Хоу. Но Душе-младшему идея отца пришлась не по душе: он даже не мог научиться правильно держать клюшку, к тому же вечно падал после безобидных столкновений с соперниками.

У Буше-старшего хватило такта и выдержки – он не стал более уговаривать сына, убрал его коньки в гараж и решил не напоминать о них в надежде, что когда-нибудь Гаэтану самому захочется вновь надеть их. Надежда, однако, была призрачной.

Но произошло чудо. В одиннадцать лет Гаэтан отыскал в гараже старые коньки, пропадал на них целыми днями на льду и вскоре обгонял всех сверстников в округе, а через три года стал чемпионом Канады в беге с общего старта. Радости отца не было предела, и он вновь затащил сына на хоккейную площадку. Один из игроков клуба заболел, и Гайтан вышел на поле. Его дебют был удачным. Он не без успеха сыграл матч за одну из клубных команд, и посыпались заманчивые предложения. Соблазн был велик, но сердце Гаэтана уже было пленено скоростью — простор беговой дорожки манил его куда сильнее, чем хоккейная коробка.

Пройдут годы, и Буше скажет, что ни разу не пожалел о своем выборе:

— Счастлив, что стал конькобежцем. Выбрав хоккей, я, возможно, был бы очень богатым человеком — в Канаде это спорт номер один и денег на него не жалеют. Но что деньги в сравнении с тем удивительным чувством, которое я испытываю, когда бегу спринт. Это как полет, как мечта, это вдохновение.

Долгое время Буше не везло. Он никак не мог добраться до высшей ступеньки пьедестала мировых чемпионатов. В 1980 году на катке «Стейт Фэйр Парк» в американском городе Уэст Аллисе в ураганный ветер уступил Хайдену, в 1982-м на катке «Де Мент» в голландском Алкмаре в дождь проиграл Сергею Хлебникову. И еще маленького, легкого Буше едва ли не на каждом шагу подстерегали падения.

Особенно болезненно переживал падение на чемпионате-81 в Гренобле. Туда он ехал фаворитом. После ухода Хайдена считали: лавры сами идут в руки неудачнику канадцу. Организаторы чемпионата на катке «Поля Мистраля» шутили: венок надо бы сплести поменьше обычного, как бы Буше не надорвался. А журналисты взахлеб писали о чудо-рекордах, которыми канадец, будто спеша заранее сломить конкурентов, ошеломлял в начале сезона на катке швейцарского Давоса.

Но в Гренобле Буше упал.

Потрясение было таким сильным, а обида столь горькой, что несостоявшийся чемпион едва не зашвырнул коньки в гараж, как когда-то сделал отец. Но горечь быстро прошла. Он понял, что побежденным уйти не сможет, и это чувство было сильнее досады и обид. И Буше вновь выходил на лед, и вновь его спринт был яростным, непокорным, и по-прежнему трибуны рукоплескали ему. Нельзя быть равнодушным к человеку, не изменившему в трудную минуту своей мечте.

И его мечта сбылась в Сараево.

Буше ненасытен не только в спринте. Летом на смену конькам приходят авторалли, мотокроссы, велогонки, игра в гольф. У него хватает времени на все: и на спорт, и на учебу в Монреальском университете, где он изучает физиологию, и на книги любимых писателей — Хемингуэя, Фолкнера, Теккерея, Чехова.

Итак, после Сараево, как полагали многие, наступала эра неугомонного Буше. В том был искренне убежден и сам канадец. Знаменитые «старики» — недавние конкуренты были уже не те. Погрузнел швед Юхан Гранат, чемпион мира 1976 года явно сдали норвежцы Терье Андерсен и Кай-Арне Энгельстад, уже не чувствовал скорости финн Пекка Салмела — тот самый Салмела, который изумил мир, первым в 1980 году покорив рубеж 37 секунд на 500-метровой дистанции. А новички, не нюхавшие пороху, были Буше и вовсе не страшны. Какие у них могли быть шансы против его опыта и авторитета!

Но упоенный своими успехами, поверивший в свою непобедимость, Буше и предположить не мог, что далеко от Канады, в белорусском городке Орше, не значившемся ни на одной конькобежной карте, вырос скороход незаурядный, самобытный, который вскоре потеснит с пьедестала и самого Буше, и лучших представителей самых известных школ мира, который продолжит прекрасные традиции советской спринтерской школы.

Впервые они встретились в конце ноября 1984 года на международном турнире в Западном Берлине. А еще за месяц до этого Игорь даже мечтать не мог о такой встрече, о таком представительном турнире, который по осени проводится на популярном катке «Вильмерсдорф» и считается прелюдией к чемпионатам мира. Там старые знакомые присматриваются друг к другу: «Ну, как настроение в этом году, приятель?»

Когда его взяли в Западный Берлин, когда тем самым дали понять, что его кандидатура рассматривается и на поездку в Херенвен, Игорь испытал двоякое чувство. С одной стороны, он добился того, о чем мечтал все последние годы,— получил возможность сойтись лицом к лицу с лучшими спринтерами мира, и от этого был счастлив, чувствовал себя легко и радостно. С другой стороны, научившись мыслить реально, сознавал, какую ношу берет на себя, какая ответственность ложится на его еще не окрепшие плечи, и от этой мысли тревожно щемило сердце: выдержит ли, вынесет ли этот груз, не будет ли выглядеть бледной тенью рядом с товарищами по команде — олимпийским чемпионом Сергеем Фокичевым, чемпионом мира Сергеем Хлебниковым? Но он гнал от себя тревогу, упоение находил в работе. Пусть он сегодня не первый, не лидер, но обязан показать все, на что способен, отдать борьбе всего себя, без остатка. Другой цели у него не было.

В Западном Берлине Игорь, робея, присматривался к тем, чьи имена знал понаслышке, чьи лица видел только на страницах газет. Сделал для себя неожиданное открытие: ни Гранат, ни Энгельстад, ни американцы не были так сильны, как их представляла пресса (действовала, скорее всего, магия имен). Даже отчетливо представил себе, как, за счет чего, на каком вираже и на какой прямой сможет обойти каждого из них. Это не было самообольщением. Игорь умел трезво оценить ситуацию, за что товарищи по сборной, склонные полагаться в беге на эмоции, импровизацию, порой подшучивали над ним. Он пропускал колкости мимо ушей: предпочитал, как шахматист, смотреть на несколько ходов вперед. Но Буше!..

Буше произвел на него сильное впечатление. Полная противоположность ему, Железовскому, его концепции спринта, его представлениям о беге. Игорь всегда полагался на мощь, на отточенность движений, на выверенность каждого шага, был приверженцем классического стиля, которому его учили и в Орше, и в сборной. Буше же, казалось, бежал вопреки всякой логике, вопреки правилам, описанным в учебниках. Он именно бежал, а не скользил, словно под ногами у него был не лед, а вязкая гаревая дорожка, на ногах не коньки, а кроссовки. Ноги двигались в такт какой-то аритмичной, буйной музыке, коленки ходили вверх-вниз, словно хорошо смазанные поршни, а руки крутились, будто на шарнирах. Все время возникало ощущение, что Буше вот-вот упадет — так все в нем было с виду неустойчиво, шатко. Но это первое впечатление было обманчивым. Буше крепко стоял на ногах. В его крамольном стиле была своя закономерность, самобытность, в нем отражалась суть его горячей натуры.

Особенно Игоря поразило, как Буше проходил поворот. Это было совсем непохоже на то, что делал он сам и его товарищи по сборной. Канадец не оббегал вираж, не обходил, а буквально «облизывал», скользил по самой бровке — по самому краю риска. И тогда казалось, что Буше не бежит, а стелется надо льдом, едва не касаясь зеркальной поверхности.

Все это Игорь с предельной точностью зафиксировал в своей памяти. Знал, что это может пригодиться, и очень скоро. Сегодня он бессилен обыграть канадца. А завтра? Нужно было думать о завтрашнем дне.

В Западном Берлине Буше легко расправился со всеми конкурентами, без особых хлопот опередил и Железовского. Новичка советской сборной он, похоже, и не заметил вовсе. Новички его мало интересовали.

До чемпионата мира оставалось три месяца. Для Игоря это были месяцы каторжной работы. Со льда его гнали силой, а он все равно ухитрялся приехать на каток на час раньше и на час позже уехать с него. Пустоту, оставшуюся после тренировки, он, как и в Орше, мог заполнить только тренировкой. По вечерам валился с ног и спал без сновидений.

В Москве, Карл-Маркс-Штадте, на Медео, в Давосе проходил последние испытания Игорь. Он еще и еще проверял себя в контрольных стартах, прокручивая в памяти уроки «Вильмерсдорфа», и все это время рядом с ним бежала тень Буше. Он репетировал поединок с канадцем.

В начале февраля Игорь стал чемпионом СССР — выиграл на московском катке «Динамо» три дистанции из четырех. Ходил хмельной от счастья, получил письмо от младшего брата Валерки «Ты, Игорек, гигант. Всегда верил в тебя. Теперь пора за серьезное дело браться, то бишь за Буше. По зубам?» Решение тренерского совета было единодушным — Железовский едет в Херенвен.

Но еще важнее было то, что он вдруг почувствовал в себе удивительный прилив сил, уверенность («Могу ведь, могу!»), и тревога, поселившаяся было в сердце, растворялась, как весенний лед. Похоже, в него поверили и ребята. И хотя он формально лидером не считался — ничего выдающегося еще не сделал, и горячий Фокичев, и невозмутимый Хлебников, и другие безоговорочно признали его. Фокичев после московского чемпионата,, тряхнув рыжей шевелюрой, так и сказал: «Теперь мы в одной упряжке. Так что не отставай!»

Перед поездкой в Голландию долго сидел с врачом сборной Виктором Аникановым. Сын знаменитых довоенных конькобежцев Ивана и Марии Аникановых, сам в прошлом незаурядный многоборец, чемпион спартакиады профсоюзов, проработавший с конькобежцами в сборной уже более десяти лет, он хорошо разбирался и тонкостях бега, и в психологии людей.

Аниканов сказал:

Знаю, ты побаиваешься Буше, и правильно – он большой спринтер. Но не такой страшный, как кажется. Я долго наблюдал за ним. Неуравновешен, эмоционален. Легко выбить из колеи. Нервишки пошаливают. Поэтому дам тебе один совет. Начинай поединок еще до того, как выйдешь на лед. Встретишь его на тренировке, в раздевалке на улице, обязательно улыбнись, сделай вид, что тебе легко и весело, что ты не боишься ни черта, ни дьявола, ни самого Буше. Тебе, мол, терять нечего – приехал на чемпионат размяться, людей посмотреть, себя показать. И увидишь — Буше дрогнет.

И Аниканов рассказал Игорю такую историю. Шел как-то чемпионат страны по спринту. В центральной паре бежали два главных конкурента — Евгений Гришин и Рафаэл Грач(примечание от speedskating.ru: авторы, видимо, что-то путают, так как во времена Е.Гришина и Р.Грача спринтерские чемпионаты не проводились). Перед стартом спринтеры, как обычно, толкались в раздевалке – точили коньки, одевались, словом, готовились к выходу на лед. В раздевалке стояла напряженная тишина, каждый был сосредоточен на своем. Грач мысленно представлял себе предстоящий бег с Гришиным. Ах как он мечтал обыграть своего вечного соперника! Кажется, на этот раз он был готов к этому.

И вдруг — дверь нараспашку, на пороге Гришин в строгом твидовом костюме, белоснежной рубашке, галстуке, повязанном толстым модным узлом, на ногах лакированные ботинки, фетровая шляпа на голове. С небрежной улыбкой бросил:

— Эй, ребята, вы что здесь делаете?

У Грача точильный брусок выпал из рук. Все замерли. До забега Гришин — Грач оставалось пятнадцать минут.

— Да? — удивленно вскинул брови Гришин.— А я-то думал, мы бежим вечером. Вот досада, даже спортивный костюм не прихватил...

Через несколько минут, когда раздевалка опустела, Гришин скинул парадную амуницию, под которой оказался спортивный костюм, надел коньки и через пять минут был на льду.

В тот день Гришин выиграл так убедительно, как не выигрывал никогда...

— В женской сборной как-то появился психолог, — вспоминал Аниканов. — Загадочный такой, томный. Все, помню, завораживал: «Представьте, милые, голубое озеро, лебеди белые плывут, зеленый лес вокруг». А девушки сидят после трех часов адской тренировки, чуть дышат. Какие уж там лебеди! Какие озера! Вот Гришин — тот был настоящий психолог, артист в своем роде. Психология – это не красивые слова, а особый климат, подготовленный умело, исподволь.

 

 

...Двое застыли на льду прямо напротив пресс-центра «Тиалфа». Над репутацией Буше нависла нежданная, но реальная опасность. Ибо к этому забегу на 1000 метров, к моменту, когда он стоял рядом с незнакомым еще вчера юношей, ситуация складывалась для канадца прескверно. Железовский, приведя в изумление зрителей, тренеров, журналистов, шел по сумме трех дистанций первым.

Буше относил это за счет случайности, нелепого невезения. Разве бы он мог иначе упустить этого безвестного русского! Буше еще твердо верил в удачу, тем более что отставал от лидера на ничтожные 0,605 очка в многоборье — пустяк, мизер, мгновение. И по логике вещей ему, опытному спринтеру, ничего не стоило сократить разрыв на своей любимой «тысяче».

Год назад он уже был в подобной переделке. Тоже проигрывал под занавес чемпионата старому знакомому Хлебникову, но в последнем забеге победил — легко, играючи. А ведь то был Хлебников, спринтер с высоким авторитетом, истинный боец. Так неужто сейчас он остановится перед каким-то юнцом!

Буше настраивал, взбадривал себя воспоминаниями, но в душе у него был страх. Подобный страх он испытывал когда-то лишь рядом с Хайденом. И вот теперь — похожее чувство.

Накануне Буше был ошеломлен, подавлен, увидев бег Железовского — по-юношески страстный, безрассудный и вместе с тем на редкость пластичный, координированный, до тонкости выверенный. В новичке чувствовались мощь, глубокая, могучая сила, еще до конца не раскрытая, но уже настолько зримая, что наметанный глаз не мог не заметить ее. Он смутно вспоминал, что уже видел где-то этого парня, кажется, в Западном Берлине, но тогда никак не выделил его среди других — просто неплохой конькобежец, а мало ли неплохих конькобежцев с поставленной техникой? Или он что-то проглядел тогда, или за три месяца произошло чудо. Уверенность Железовского давила, сковывала Буше, казалось, она поразила его волю. В нем поселился липкий, неистребимый страх.

Вдруг он понял, что испытывал его еще до чемпионата, еще до того, как возникла эта критическая ситуация. Ну конечно, конечно же, он встречал этого парня и в гостинице, и на льду, и в раздевалке, но особо не обращал на него внимания, помнил только, что тот вел себя непринужденно, раскованно, всегда подчеркнуто вежливо улыбался ему, Буше, а однажды, когда они столкнулись в дверях раздевалки, почтительно открыл перед ним дверь, уступил дорогу: вам, мол, «королю», идти первым. Что он тогда ответил этому парню? Кажется, поблагодарил и напрочь забыл об этом. Не тогда ли, однако, начинало зарождаться в нем беспокойство, недоброе предчувствие? Как он мог не почувствовать этого, не заметить!

А может, тревога пришла после того, как отгремели фанфары на церемонии открытия, отзвучали торжественные речи и уже в первой паре Железовский буквально смял чемпиона мира 1983 года японца Акиру Куроиву? Случайности в происшедшем не было и быть не могло, ибо победитель показал на «пятисотке» великолепное время — 37,91 секунды. Буше, черед которого еще не пришел, знал, что ему так быстро не пробежать. Так и получилось, в итоге он оказался четвертым. Оставалась только надежда отыграться на дистанции 1000 метров.

В перерыве японские кинооператоры, а они всегда целой стаей слетаются на мировые чемпионаты, бросились к Железовскому и к Валерию Муратову, старшему тренеру сборной,— снимали каждый их шаг, каждый жест. Это был первый живой интерес, проявленный к дебютанту. А японские хроникеры, в основном бывшие спортсмены, тонко знали дело, и всегда чувствовали, где назревает сенсация.

Муратов же сказал Игорю:

— Забудь об этой маленькой победе. Выкинь из головы, будто ее не было.

— А я уже забыл,— с улыбкой ответил Игорь, рассматривая малую золотую медаль, — такие на чемпионатах дают за выигрыш дистанции.

— Главный козырь Буше — тысяча метров. И не сомневайся, он им воспользуется. Тут тебе придется несладко, ух как несладко. Выстоишь — появится возможность подумать о большом «золоте» чемпионата. Дрогнешь — пиши пропало.

Буше снова бежал после того, как Железовский уже ушел со льда. На финише он вел себя как мальчишка. Хватался за голову, хлопал в ладоши (ай да Гаэтан, ай да молодец!), бил себя по коленкам. Он выиграл-таки у Железовского и теперь мог дать волю своим чувствам. Но радовался канадец малому, и в радости той было больше игры. Преимущество оказалось минимальным, всего-то пять сотых секунды на тысячеметровом пути. И эти крохи не могли принести Буше ни стабильного положения в турнирной таблице, ни морального удовлетворения. Спать ушел в гостиницу, оставаясь по сумме вторым. Да и спал ли он в ту ночь?

Игорь толкнул дверь гостиничного номера, рухнул на неразобранную кровать. На диване, уткнувшись в книгу, лежал Хлебников, сосед по комнате. Хлебников не выступал на чемпионате, был запасным. Еще месяц назад такое трудно было вообразить, но незадолго до старта на собрании команды Сергей честно признался: «Чувствую себя не лучшим образом, пик формы прошел. Зря занимать чужое место не хочу. Пусть попробуют себя молодые».

Этот поступок поразил Игоря искренностью. Не у каждого хватит мужества признаться, что он слабее других.

И сейчас Игорь неожиданно для самого себя вдруг спросил:

— Слушай, Сергей, а зачем ты сделал это? Ну, я имею в виду собрание, твой отказ.

Хлебников захлопнул книгу, отложил в сторону. Какое-то время лежал молча, потом неторопливо поднял с дивана свое большое тело, прошелся по комнате, остановился у окна.

За окном в тесном переулке норвежские туристы в красно-белых шапочках и куртках с красно-белыми крестами на груди горланили песни, били о рекламные щиты пустые бутылки — те взрывались, как динамит.

— Слышишь? Идут боевые действия местного значения, — усмехнулся Хлебников.

— И все же, Сергей, зачем ты сделал это?

Тот резко обернулся, сказал, чеканя каждое слово:

— Исповеди ждешь? А мораль сей басни проста. Когда-то меня здорово обидели. Я пацаном пришел на лед. Был, поверь, неплохим по тем временам спринтером — не хуже многих. Но в сборную мне дорогу прикрыли, сказали: «Дай отбегать свой срок «старикам», они это право заслужили, когда-нибудь дадут отбегать и тебе». Словом, торг вышел — ты сейчас им, мы потом тебе. Брали в команду не по заслугам, а по выслуге лет, по титулам. Меня это резануло, а был я молод, глуп, плюнул на все и укатил домой, в Сортавалу. Так и жил с обидой в сердце, пока не понял: обиды – дело пустое, недостойное. Раз служишь делу, значит, служи ему до конца. Вот и вся исповедь, парень.

Игорь тоже вскочил с кровати, горячо сказал:

— Но я ведь знаю, я точно знаю, Сергей, что ты мог бы вполне зацепиться за медаль. Выступить получше того же Андрея Бахвалова, который занял твое место.

— Ох какой ты шустрый! Зацепиться, говоришь, мог за медальку, а там авось и похвалили бы: ветеран, мол, остается в строю. Ты это предлагаешь?

Он глянул Игорю в глаза:

— Я, парень, не умею говорить красиво.. Но суть постараюсь изложить. Может, тебе в жизни когда и пригодится. Меня с детства приучили ценить в жизни честность. В большом и в малом. Я всегда старался следовать этой мудрой науке. А занимать чужое место, отбывать номер ради медальки — это же подленько! Что ты будешь думать о себе, когда уйдешь из спорта, чему учить пацанов, если станешь тренером? Самое страшное, помни, солгать самому себе. В таком случае считай, что ты человек потерянный. И никакой блеск медалей уж не утешит тебя.

Подошел к Игорю, положил на плечо тяжелую руку, примирительно сказал:

— Но это так, между прочим. Вообще-то, хотел тебе сказать совсем другое. Ты сегодня объективно сильнее всех нас, у меня на этот счет глаз наметанный. Но и спрос с тебя теперь особый. На тебя, можно сказать, весь мир смотрит. Так что не подкачай.

— Сергей, сколько раз ты встречался с Буше?

— Да разве сосчитаешь! Мы ведь с ним с 1978 года выступаем вместе. Первый раз, помню, встретились в Осло, на этапе Кубка мира. Чем закончилась та встреча, уже и не помню. Зато хорошо помню, как Буше трижды обставил меня в прошлом году — два раза на Олимпиаде в Сараево, а потом на чемпионате мира в Тронхейме. Теперь тебе брать реванш за меня, за весь наш спринт.

Наутро Игорь узнал результаты жеребьевки. Жребий, словно из вежливости за былые заслуги, уступил первый забег Буше. Теперь канадец мог диктовать условия бега, задавать тон всему дню. Буше был неузнаваем — ни тени сомнения, вчерашнего страха. Как когда-то в дни неудач, которых было немало на его веку, сумел сжать волю в кулак, сжечь в себе все обиды. Бежал 500 метров вдохновенно, раскованно и не допустил ни единой ошибки, ни единого промаха. На финише получилось 38 секунд ровно. Трибуны стонали от восторга. Так быстро Буше финишировал второй раз в жизни на равнинном льду.

Едва скрывая радость, канадец натянул на себя тренировочный костюм, скользнул на запасную дорожку. Ехал по ней не спеша, напряженно прислушиваясь к объявлениям диктора. Покуда слова диктора опасности в себе не таили. Фокичев проиграл ему больше полсекунды, на столько же отстал юный американец Ник Томец. Фамилия шла за фамилией, результат за результатом, а время Буше стояло прочно на первой позиции. Но он не хотел обманывать себя. Его интересовал лишь пятый забег. В том забеге рядом с американцем Дэном Дженсеном шел Железовский.

Буше видел краем глаза, как Железовский первым вышел на лед, как осторожно переставлял длинные ноги, чтобы не затупить коньки, как катался у старта в ожидании Дженсена, Тот запаздывал. Волновались зрители, хмурились судьи, стартер от скуки протирал начищенный до блеска пистолет. Как оказалось, Дженсен забыл надеть повязку и теперь на ходу привязывал ее к рукаву. Повязка была белая, а это означало, что Дженсен бежит по малой, более удобной дорожке.

Когда они миновали первые сто метров, Буше весь напрягся, ожидая результата промежуточного финиша. И когда тот вспыхнул на табло, канадцем вновь овладел забытый было страх. Железовский обыгрывал его на пятнадцать сотых секунды. Для первых ста метров это было так много, что только чудо могло спасти Буше. Но он уже не верил в чудеса. Ему стало жарко, он расстегнул молнию на куртке, стащил ее с плеча, зло вонзил конек в лед, ушел в раздевалку, хлопнув дверью.

Трибуны бушевали, стреляли из петард, били в барабаны, захлебывался в скороговорке диктор, комментируя забег, на тренерской «бирже» метался Муратов, что-то простуженно кричал — что именно, разобрать было невозможно, а где-то за спиной тяжело дышал Дженсен. И по шуму трибун, и по реакции обычно невозмутимого Муратова, и по восторженному фальцету диктора Игорь понял, что идет быстрее графика Буше. Но старался не думать об этом, ибо давно понял, что спринт заканчивается только на финише. А до тех пор каждый метр, каждый шаг таит в себе невидимую опасность. Чуть расслабишься — несдобровать.

Он расслабился только на финише. Впервые за эти дни позволил себе вскинуть руку в победном приветствии. 37,91 секунды — он повторил вчерашний результат и упрочил свое положение лидера.

На лед ринулись фотокорреспонденты, служители катка бросились разгонять их, а те умудрялись держаться на скользком льду без коньков, плотной стеной двигались за Игорем, щелкали затворами фотоаппаратов.

Подъехал Хлебников, растолкал репортеров, схватил Игоря под руку и уволок в раздевалку.

Там одиноко сидел Муратов, что-то сосредоточенно высчитывал в блокноте.

— Все арифметикой занимаетесь, Валерий Алексеевич? — язвительно сказал Хлебников.

— У меня от этой арифметики голова кругом идет, — ответил Муратов, стараясь сохранять серьезный, озабоченный вид, но получалось у него это плохо, неумело. Глаза светились радостью, которую скрыть он был не в силах.— По этой арифметике ты можешь проиграть Буше на последней дистанции 1,3 секунды. Не больше. Но...

— ...Но об этом забудь, потому что тебе нужно одержать победу,— закончил за него Хлебников. Муратов рассмеялся:

— Вот-вот, уже тренеров передразнивают. А вообще, мысль сформулирована верно. Выкинь все расчеты из головы. Ты можешь и должен обыграть Буше и в последнем забеге, это тебе уже не арифметика, а высшая математика.

— Ясно,— сказал Хлебников.

— Ясненько,— хохотнул Игорь.

Муратов посмотрел на обоих с нежностью, но, чтобы скрыть чувства, резко поднялся и вышел из раздевалки — лишние слова сейчас были ни к чему.

Потом, когда все закончилось и все тревоги остались позади, к нему подошел корреспондент голландского телевидения.

— Ду ю спик инглиш? — обратился он к Муратову.

Тот покачал головой.

— Шпрехен зи дойч?

Реакция та же.

— Парле ву франсе?

Муратов молчал и отрешенно смотрел в сторону. Репортер стоял с блокнотом в вытянутой руке, и вид у него был беззащитный. Игорь, который наблюдал эту сцену, поразился. Муратов, обычно такой приветливый с журналистами, мог объясняться по-английски и по-немецки, Игорь знал это.

— Почему вы не захотели говорить с ним?— удивленно спросил Игорь.

— Понимаю, это не очень красиво,— устало ответил Муратов.— Но я не могу сейчас говорить.

Выглядел он и в самом деле измученным. Но Игорь все равно не поверил, что усталость тренера может быть так велика. Подумал даже, что это поза, игра. И вдруг через несколько минут увидел Муратова сидящим на низкой скамеечке. Он зажал виски руками, и тело его нервно вздрагивало. Валерий Атласкин, второй тренер сборной, сделал знак, чтобы Игорь не беспокоил Муратова. Все силы Муратова остались там, у кромки льда, где минуту назад Игорь собирал букеты цветов, сыпавшиеся с трибун.

Способность отдать делу всего себя, без остатка — свойство глубокой натуры. Такое свойство особенно ценно в педагоге, ибо он, как аккумулятор, питает сердца и мысли своих учеников.

 

 

...Итак, 24 февраля 1985 года двое замерли у стартовой черты. Один — высокий, чуть угловатый, другой — коренастый, маленький, очень яркий на фоне голубого льда в своем огненном комбинезоне. Заключительная дистанция чемпионата. 1000 метров. Это был последний шанс Гаэтана Буше избежать позора, сдержать слово, данное им во всеуслышание в Сараево.

Но страх и дурное предчувствие не обманули Буше. Его ждало фиаско. Пройдет всего минута и пятнадцать секунд после выстрела стартового пистолета, когда станет ясно, что в историю конькобежного спринта вписано новое имя. А уж если быть точным, то 1 минута 14 и 30 сотых секунды понадобились Игорю Железовскому, чтобы закончить дистанцию и на глазах оглушенного, покоренного «Тиалфа» обыграть героя Сараево и в очном забеге, и по сумме четырех дистанций.

Причем последний удар Железовского был нокаутирующим. Буше давно мечтал улучшить мировое достижение своего старого соперника Хайдена именно на дистанции 1000 метров, но сделал это не он, а Железовский в этом последнем забеге, сделал на глазах самого Буше.

Вечером в зареве прожекторов, вспыхнувших на «Тиалфе», представитель Международного союза конькобежцев Герман Панов, заглушая шум тридцатитысячных трибун, торжественно объявил:

— От имени Международного союза имею честь провозгласить Игоря Железовского чемпионом мира 1985 года.

А потом Игорь взошел на верхнюю ступень пьедестала и, чуть пошатываясь от усталости, принимал огромный лавровый венок, а потом, сдерживая комок в горле, слушал гимн своей Родины.

Рядом с ним на пьедестале, чуть правее, стоял маленький Буше, и Игорь, открыто улыбнувшись, протянул ему руку. Буше взял протянутую руку и поднял ее вверх. Бывший чемпион мира сдавал полномочия чемпиону новому.

А сутки спустя Игорь сидел в уютной квартире Муратовых в Москве на Ленинградском проспекте. Перед отъездом домой Игорь остановился у Муратовых. До позднего вечера вспоминали, обсуждали события на «Тиалфе».

Ира, жена Муратова, пытаясь прервать разговор мужчин, звала ужинать, в коридоре сосредоточенно сопел сын Муратовых — Алешка, стараясь пролезть в лавровый венок. А Игорь, шальными от счастья глазами взглядывая на венок, все повторял:

— Неужели это мой, Валерий Алексеевич, неужели мой? Может, это сказка?

— А ты вспомни встречу с Буше после последнего забега. Тогда сомнения развеялся. Помнишь?

Игорь помнил.

После забега он, усталый и опустошенный, шел в раздевалку. Вдруг у двери столкнулся с Буше. Тот стоял взмокший, в расшнурованных кроссовках, с низко опущенной головой. Игорь хотел было пропустить его, но канадец посторонился, взмахнул рукой: прошу, мол, прошу, вам теперь по рангу идти первым...

...После «Тиалфа» разбитый лед родного стадиончика в Орше казался проселочной дорогой. Но Игорь крутил круг за кругом, испытывая наслаждение. «Тиалф» ушел в прошлое. Теперь шла обычная тренировка, обычная работа.

После тренировки, как и прежде, перебросив коньки через плечо, Игорь толкнулся в будку к деду Пригоде. Старик все так же возился со своим «корытом», что-то подмазывал, подгонял.

Когда Игорь вошел, он только чуть скосил глаза в его сторону и спокойно, будто они расстались только вчера, протянул:

— А, это ты, пацан?

Неторопливо вытер промасленные руки, зажег цигарку, сел поближе к печке.

Игорю хотелось броситься на шею старику, сказать ему какие-то теплые слова, но он, словно завороженный, стоял у порога, не в силах тронуться с места.

— Садись, садись, герой,— пригласил старик.— Ну как, выходит, осуществилась твоя мечта?

— Выходит, осуществилась, дед, — сказал Игорь.

— Ну, и как там они, большие города?

— Да как тебе сказать? Как ты и предполагал – много людей и много огней, и это действительно очень красиво.

Старик глубоко затянулся, подумал о чем-то своем:

— А домой, домой-то не тянуло? Сердечко не щемило?

Игорь хотел рассказать о том, что он вспоминал дом и эту его, деда Пригоды, будку, наполненную родными запахами, о том, с каким наслаждением бегал только что по бугристому льду стадиончика. Но ничего этого не сказал. Только произнес:

— Один мудрый старик мне когда-то рассказывал о том, как он к земле своей прикипел, как каждый запах ее чувствует, как каждое деревцо и каждый камень знает. Вот я и подумал: «Хватит путешествовать, пора к земле своей возвращаться, к тому старику».

И они, не сговариваясь, рассмеялись.

Дни рождения - апрель

  • 02.04.1972 Наталья Полозкова - Чемпионка СССР среди юниоров 1988-1990 в многоборье
  • 02.04.1956 Дмитрий Оглоблин - Чемпион СССР 1980 на 10000 м.
  • 03.04.1950 Вера Краснова - Чемпионка СССР 1976, 1977 в спринте
  • 03.04.1933 Владимир Шилыковский - Чемпион СССР 1958 на 10000 м.
  • 05.04.1966 Дмитрий Сыромолотов - Чемпион СССР среди юниоров 1984 в многоборье
  • 06.04.1892 Никита Найденов - Чемпион России 1913 в многоборье, чемпион РСФСР 1921 в многоборье
  • 06.04.1925 Зинаида Кротова - Чемпионка СССР 1950 в многоборье
  • 08.04.1940 Ирина Егорова - Чемпионка СССР 1963 на 500 м.
  • 13.04.1952 Сергей Марчук - Чемпион Европы 1978, Чемпион СССР 1977, 1978, 1979
  • 13.04.1963 Андрей Бахвалов - Чемпион СССР 1991 на 1000 м.
  • 14.04.1982 Екатерина Абрамова - Чемпионка России 2000 среди юниоров
  • 18.04.1972 Сергей Савельев - Чемпион России 1997, 1998 в спринте
  • 19.04.1942 Ласма Каунисте - Чемпионка мира 1969 в многоборье, чемпионка СССР 1968 на 1500 м.
  • 19.04.1919 Игорь Ипполитов - Чемпион СССР 1943 на 3000 м., чемпион СССР 1943 на 5000 м.
  • 20.04.1959 Евгений Солунский - Чемпион СССР 1981 в многоборье, Чемпион СССР 1977 среди юниоров, Чемпион СССР 1979 среди молодежи
  • 20.04.1994 Павел Кулижников - Чемпион Мира в спринтерском многоборье 2015, 2016, 3-х кратный чемпион мира на дистанциях 500 и 1000 м 2015, 2016, обладатель кубка мира в общем зачете 2015, чемпион России в спринтерском многоборье 2014
  • 22.04.1962 Наталья Артамонова (Курова) - Чемпионка СССР 1986 в многоборье, чемпионка СССР 1983, 1986 в спринте
  • 22.04.1941 Борис Гуляев - Чемпион СССР 1966, 1969, 1970 на 500 м.
  • 25.04.1970 Александр Железнов - Чемпион СССР среди юниоров 1988 в многоборье
  • 28.04.1949 Владимир Иванов - Чемипион СССР 1972, 1973 в многоборье
  • 28.04.1948 Виктор Варламов - Чемпион СССР 1974, 1975 на 10000 м.
  • 30.04.1963 Наталья Шиве (Глебова) - Чемпионка СССР 1983 в многоборье, чемпионка СССР 1984 в спринте

Результаты
соревнований