1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Олег Гончаренко. Повесть о коньках. Глава 2. Вальс и грохот канонады (1943-1947)

Детство - фундамент жизни. И у нас был твердый фундамент, несмотря на то, что вокруг рвались бомбы, и дрожала под ногами земля.

Может сложиться впечатление, что мы, ребятишки, в годы войны, в дни оккупации, только и занимались опасным озорством. Это, конечно, не так. Мы любили своих изможденных заботами и тревогами матерей и беспокоились за них. И помогали им.

А что мы могли? Собирали картофельные очистки, доски и щепки на дрова, разгребали снег, ходили по воду, копали огороды. Огород в военное время был главным источником существования. Лето в Харькове жаркое, сухое. Водопровод не работал. А огород надо было поливать. Каждый день.

За водой мы ходили к источнику, в яр. За полтора километра от дома. Там брал воду едва ли не весь город. Выстраивалась длиннющая очередь с ведрами. Чтобы напоить огород и семью, я наполнял водой ванну и две бочки. Раз тридцать-сорок в течение дня ходил я с ведрами к колодцу и обратно. Руки немели, отваливались. А я шел, стиснув зубы, и считал шаги. Досчитав до намеченного рубежа, уговаривал себя: "Ну, еще пятьдесят". А потом еще накидывал полсотни шагов и тогда уж ставил ведра на землю, чтобы чуть передохнуть.

Я рано узнал, что такое труд, и сейчас благодарен этому.

Когда наши войска освободили Харьков от оккупантов, к нам на квартиру пришел известный до войны спортсмен, конькобежец Гезгизов. Он отдал матери на хранение свои альбомы. Альбомов было много. Там были фотографии всех известных наших скороходов, и Гезгизов объяснил мне, кто изображен на снимках и чем знаменит. И еще он внушал, что если захочу стать спортсменом, то должен много заниматься физическим трудом. Помню, мы с ним часто пилили дрова, разгребали снег - дело было зимой. И всегда он подзадоривал меня: "Быстрее! Еще быстрее!" И пояснял, какие группы мышц получают нагрузку во время той или иной работы.

Я и сейчас считаю, что из белоручки никогда не выйдет большого спортсмена. Может быть, потому и мало у нас теперь хороших конькобежцев, что некоторые родители оберегают своих детей от нагрузок, от физического труда?

После окончательного освобождения Харькова мы снова пошли в школу.

Я записался в четвертый класс. А мог бы и в пятый или шестой, как сделали некоторые мои бывшие одноклассники. При записи в школу нам верили на слово, потому что никаких документов, подтверждающих, сколько классов ты до войны закончил, не сохранилось.

В нашем четвертом все были переростками. Преподавала у нас, сорванцов, изрядно подзабывших науки и благонравные основы школьного поведения, пожилая больная женщина. Ей трудно было управляться с нами.

Ее появление в классе мы приветствовали фейерверком. Жгли порох, взрывали патроны, и в воздухе, вызывая всеобщий восторг, летали оставленные нам войной палочки из прессованного пороха. Учительница испуганно смотрела на нас. К этому она так и не привыкла.

Но вот дым рассеивался, и начинался урок. Впрочем, зимой он начинался не сразу. В классе бывало так холодно, что чернила замерзали, и мы писали в тетрадях карандашом, не снимая варежек. Часто учительница посылала нас за дровами. Мы с охотой убегали на поиски. Они, как правило, были недолгими. Война в изобилии разбросала по городу ящики из-под снарядов. Мы отдирали доски и вдосталь кормили ими железную печку-"буржуйку", стоявшую в классе. В печке шумел-потрескивал огонь, становилось чуть теплее. И правила грамматики воспринимались как-то веселей.

Не хватало бумаги, и по некоторым предметам на весь класс был один учебник. После уроков дежурный писал на доске условия заданной на дом задачи и столбики примеров, а мы усердно переписывали их в свои разнокалиберные блокноты и самодельные тетрадки, сшитые нашими матерями из оберточной бумаги.

В нас удивительно сочетались детское озорство и скороспелая взрослость. Мы были отнюдь не ангелы. Помню, однажды к нашей кирпичной четырехэтажной школе примчались чуть было не все пожарные города - школу окутал густой черный дым. Учителя в панике эвакуировали из помещения малышей-первоклашек. А пожарные озабоченно сновали по этажам не в состоянии обнаружить, откуда дым. А шел он из подвала, где ядовито чадила дымовая шашка.

И в то же время мы всегда охотно, я бы сказал, с энтузиазмом помогали учительнице, школе, когда речь шла о делах серьезных. Дружно трудились в школьном подсобном хозяйстве, копали и рыхлили грядки, сажали картошку, овощи, пропалывали огород, пилили и кололи дрова, помогали женщинам-солдаткам.

Уже в то время помню за собой стремление исполнить порученное дело добросовестно, основательно - стремление всегда быть первым. И позже, в пору учебы в Харьковском пожарно-техническом училище, нас, курсантов, часто посылали на различные работы, например на станцию - разгружать уголь. И я всегда был у старшины на лучшем счету, потому что работал быстро, разгрузку угля превращал в соревнование. Не это ли называют "спортивной жилкой"?

Ну а что же коньки? - спросите вы. Ведь книга - о коньках. Неужели они оказались позабыты?

Нет, разумеется, нет. Вспоминаю нашу первую мирную зиму. Мы прикручивали веревками к валенкам ржавые "снегурки". Катались на них по тротуарам и проезжей части улиц. Нам не хватало скорости, и мы цеплялись железными крюками за борта грузовиков. И ждали, когда на стадионе будет залит настоящий лед. А льда не было. Зима в Харькове, увы, капризная. Морозы здесь подолгу не гостят. И лед на "Динамо" нарастить никак не удавалось. Весь декабрь мы провели в ожидании.

Наконец вскоре после Нового года приударили долгожданные морозы.

Лед мы заливали сами. А руководил нами старый рабочий катка, имени и фамилии которого я сейчас, к великому огорчению, не помню. Он еще до войны считался у нас, на "Динамо", мастером-ледоваром.

Уж так мы ждали этого льда, а ничего у нас не получалось. После уроков по очереди несли вахту у шланга. Трудились до глубокой ночи. Но лед застывал подобно стеарину на свечах: наплывами и буграми. Хоть плачь!

И все ж, изрядно намучившись, мы получили гладкий лед. Настала торжественная минута. Правда, оркестра не было. Зато были двенадцать ребятишек. И одна на всех пара коньков.

Владельцем этой пары был я. Мамин брат, дядя Миша, как умел, приклепал беговые ножи к хоккейным ботинкам. А раз коньки были моими, то право пройти первый круг по дорожке безоговорочно предоставили мне.

Не помня себя от восторга, я совершил первый виток, второй, третий... Я б еще и еще мчался вперед, но на меня с укором смотрели одиннадцать пар глаз. Никто не сказал: "Хватит. Кончай!" Но и без того все было понятно.

Мы приходили на стадион каждый день. И катались поочередно. Просто катались. Потом раздобыли несколько пар ботинок и коньков. Я, уже знакомый с азами конькобежной техники, стал показывать ребятам, как надо скользить в низкой посадке, как следует бежать на поворотах. Так стихийно возникло на харьковском стадионе "Динамо" некое подобие конькобежной секции.

А еще через год у нас появился и настоящий тренер. Владимир Иосифович Желубовский. Недавний фронтовик, он преподавал физподготовку в военном училище. Владимир Иосифович был неплохим конькобежцем, выступал на многих соревнованиях, в том числе и на всесоюзных, тренировался на нашем стадионе. Здесь он нас, спортивных беспризорников, приметил и взял под свою опеку.

Мы занимались с жаром и энтузиазмом. Опоздание на тренировку (пропуск - тем более) казалось немыслимым.

Как-то перед началом очередного занятия Желубовский обнаружил, что все мы... курим. Он был этим открытием просто убит. А мы - смущены и ждали разноса. Но тренер разговаривал с нами словно со взрослыми. И доказал, как дважды два, что серьезные занятия спортом и курение табака несовместимы. После этой беседы мы все бросили курить.

Так начиналась моя дорога в большой спорт. Желубовский учил нас и практике, и теории конькобежного спорта. Наряду с азами бега на коньках мы постигали правила состязаний, узнавали об основах спортивной гигиены, режима. По каждой из теоретических дисциплин Владимир Иосифович время от времени устраивал нам строгий экзамен. Многие его уроки запомнились на всю жизнь, стали для большинства из нас непреложным законом.

Частенько в качестве образца для подражания тренер приводил нам выдающихся конькобежцев прошлого: Александра Паншина, который еще в 1889 году победил в розыгрыше звания сильнейшего конькобежца мира, а также Николая Струнникова, братьев Василия и Платона Ипполитовых, непобедимого Якова Мельникова. Рассказывал наш наставник и о лучших советских конькобежцах - И. Аниканове, К. Кудрявцеве, Е; Летчфорде...

Словом, Желубовский был для нас спортивным педагогом - куратором, как теперь говорят. Да и нашим непосредственным школьным учителям от его добровольной и совершенно бескорыстной деятельности исходила ощутимая помощь. Вспоминаю Владимира Иосифовича с особой теплотой. Ведь в конечном итоге он заменял всем нам отцов, которых так недоставало подросткам военных и послевоенных лет.

Результаты
соревнований