1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Иван Аниканов. Когда победы были большими. Глава 2. Первый тренер - Михаил Васильев (Чемпионат СССР 1935 года)

В конце зимы 1934 года «блудный сын» вернулся на «Пищевик». От стыда низко опустив голову, подошел к Васильеву. Едва я начал просить извинения, как он перебил меня:

— Вернулся — значит, понял, что мы тебе нужны. А ты нам тоже не чужой. И хватит о том, что было.

Больше и в самом деле он никогда не возвращался к этой истории. И в отношении ко мне не изменился. Так же, как раньше — самоотверженно, искренне, бескорыстно, отдавал он мне свои знания, свой опыт и свое время.

В конце осени Михаил стал увеличивать мне нагрузки, заставлял бегать кроссы, работать с велосипедом, шлифовать технику.

— Наступает решающее время, Ваня,— сказал однажды.— Пора тебе выходить в свет.

После Нового года состоялась серия различных товарищеских состязаний, в которых Васильев заставлял меня участвовать, ставя передо мной различные задачи. То поручал уложиться в определенное финишное время на полуторке (последний поворот и прямая), то, наоборот, проверить расчет стартового рывка. Я выступал на различных дистанциях, но верный своей привязанности и своим принципам,Михаил твердо заявил:

— Начнем с полуторки. В этом году ты должен заявить о себе именно здесь.

Я старался изо всех сил. Дело двигалось, но не так стремительно, как хотелось бы мне: на первенстве Москвы был четвертым. Первым, как это было в последние годы,— оставался Яков Мельников.

Чемпионату столицы, о котором идет речь, предшествовал необычайный ажиотаж. Со стадиона «Торпедо» к нам на «Пищевик» постоянно приходил «чрезвычайный посол» Якова Мельникова — Сергей Титунов. Рабочий, высокой квалификации специалист, он взял на себя дополнительное тяжелое бремя «нештатного адъютанта» Якова Мельникова. Диву можно было даваться, как старательно заботился он о том, чтобы ничто не отвлекало и не волновало прославленного чемпиона, чтобы все у него было под рукой.

Во время состязаний Титунов становился пунктуальным, внимательным и умным секундантом. Выберет себе какой-нибудь удобный бугорок и ждет, когда понадобится Якову Федоровичу его помощь. После забегов Титунов становился массажистом, причем прославленный чемпион утверждал, что никогда не знал лучшего специалиста в этой области.

Так вот Сергей стал зимой тридцать пятого года бывать на нашем стадионе и пристально наблюдать за моими тренировками.

— Разведчик Якова Федоровича,— говорили о нем у нас.

Сергей Титунов действительно, как потом рассказывал сам Яков Федорович, выполнял роль разведчика. Возвращаясь к своему патрону, он неизменно докладывал:

— Яков Федорович, на «Пищевике» Иван стал здорово бегать!

На что неизменно следовал ответ:

— Ну, да! Пусть со мной в одну пару попадет, я ему так поддам — неделю сесть не сможет.

В одну пару на первенстве Москвы мы не попали. Но результат у Мельникова оказался действительно значительно лучше. Таким образом, он вроде бы обещание свое выполнил. Правда, впереди оставалось еще одно состязание. И причем самое главное состязание сезона — чемпионат СССР.

Назначен он был на последние дни февраля в Ленинграде, но город на Неве встретил нас такой слякотью, что о проведении соревнований не могло быть и речи. Мы подождали несколько дней, затем по решению Всесоюзного комитета вернулись в столицу.

Здесь тоже стояла теплая погода. Не было в столице тогда и искусственной дорожки, но зато был истинный кудесник, непревзойденный заливщик льда «дядя Яша» — Яков Фурсов. Специалиста, подобного ему, я не знал и не знаю до сих пор. Никто не называл его иначе, как «профессор». Это был действительно профессор, великий знаток своего дела, достигнувший все его тонкости. Он заливал каток из обыкновенного шланга, без каких-либо специальных машин и приспособлений, а лед получался такой ровный, такой «скользкий», что лучше и требовать нельзя. «Фурсовский лёд» — в наше время это звучало как знак качества.

И вот в марте 1935 года этот человек, как всегда, Сделал такое, что самые требовательные, самые придирчивые из нас, приходя на каток, не могли удержаться от восклицаний:

— Ну и дорожку выстелил Фурсов — сказка!

Чемпионат страны собрал большое число зрителей. Наши любители спорта не были избалованы международными встречами и запал спортивной страсти берегли для первенств Союза. Трибуны катка-стадиона «Торпедо» были заполнены, и попасть на них для многих оказывалось так же трудно, как сегодня на крупные хоккейные матчи. Болельщиков не испугало и то, что из-за погоды состязания были назначены на раннее утро: первые старты давались около девяти часов.

Публика поначалу вела себя совершенно спокойно: на дистанции 500 м никаких особых сенсаций, как, впрочем, и на всех других, не ожидалось. Это было время, когда на ледяной дорожке господствовал Яков Мельников, как известно, сильно выступавший на всех без исключения дистанциях. Вот и сейчас спорили в основном по поводу того, сумеют ли в первом номере программы взять над ним верх лучшие спринтеры той поры – горьковчанин Николай Лебедев и ленинградец Владимир Калинин.

Из сильнейших в паре с Алексеем Мурашовым стартовал Калинин. Партнер ему попался неудачный: Мурашов был прирожденный стайер, пятисотку бегал, скорее, «для порядка» и серьезного сопротивления оказать не мог. Без борьбы и без точного ориентира ленинградец пробежал за 46,9 сек. По тем временам, да еще в теплую, весеннюю погоду время было неплохое, но зрители были уверены, что его перекроют: ведь в следующей паре бежали Николай Лебедев и Яков Мельников.

Еще до того как судьи вызвали их на старт, трибуны взволнованно загудели — наступил кульминационный момент первого действия главного конькобежного спектакля сезона.

Взмах флажка (тогда еще до стартовых выстрелов у нас не дошли), и непримиримые соперники устремляются по дорожке. Лебедев резво начал бег. Будучи легче и моложе знаменитого скорохода, он мгновенно уходит вперед. Но не так-то просто оторваться от такого опытного аса. В вираж Мельников входит точней, его движения уверенны, шаг мощен и широк. Скорость все время нарастает. А с ней и накал борьбы. На противоположной прямой оба спортсмена идут уже конек в конек.

Стадион кипит, некоторые зрители придвинулись почти к самой бровке. Сзади стоящим за ними ничего не видно, и они кричат, бросают в них снежки:

— Пригнитесь.

— Из-за вас все пропустим...

Да, такое пропустить не хотелось. В последний поворот скороходы «легли», не проигрывая друг другу и сантиметра. Вот где нужны железные нервы, железная выдержка. У Лебедева ее на этот раз не хватило: перед самым выходом на последнюю прямую он, находясь в идеальной позиции — по малой дорожке — допустил сбой. «Ах» прокатилось над катком.

А Мельников уже несся вперед, резко рассекая воздух взмахом своих сильных рук.

— Лидер забега финишировал с лучшим временем дня — 45,4 секунды,— объявил судья-информатор.

Все понимали, что теперь никто не перекроет этого результата, и громко присутствовали победителя спринта.

— Молодец, Мельников!

— Не стареет!

— Да, ему еще долго не найдется замены,— неслось отовсюду. Люди отдавали дань глубокого уважения нестареющему ветерану.

За шумом и суетой, царившей в эти мгновения на трибунах, почти никто не заметил, как дали старт последней паре. И вдруг все стихло. Московская публика, любившая коньки и хорошо разбиравшаяся в тонкостях конькобежного спорта, сразу поняла, что происходит нечто необычное. Резко, словно выпущенный катапультой, уйдя со старта, невысокий коренастый бегун развил такую скорость, какую не показывал никто. Его отлично отработанная посадка, мощный, рассекающий ход не могли не приковать всеобщего внимания. А когда судья-информатор прокричал в свой рупор: «Забег со временем 45,1 секунды выиграл Анатолий Капчинский, город Саратов»,— трибуны взревели от восторга. Рекорд Советского Союза! Новичок, никому ие известный бегун, из города, не имевшего конькобежных традиций, занимает первое место. Сенсация!

Болельщики выскочили на дорожку и стали качать героя дня. А он, смущенный, растерянный, повторял одно и то же:

— Да что вы, ребята...

Так неожиданно вошел в наш конькобежный спорт человек, которому суждено было вписать в историю советского физкультурного движения свою, особую страницу.

Когда восторги поутихли и болельщики ушли со льда, к Анатолию, окруженному спортсменами, судьями, тренерами, подошел заместитель председателя Всесоюзного совета по делам физической культуры и спорта тоииршц Григорьев и, пожимая волжанину руку, сказал:

— Вы после чемпионата задержитесь на денек в Москве. Заходите к нам. Мы вам хорошим инвентарем поможем.

Я стоял неподалеку, слышал эти слова отчетливо и завистливо подумал: «Вот дурак, выложился бы как следует, и тебе бы счастье подвалило».

Выступал я в первый день крайне неудачно. На пятисотке оказался на девятом месте. А пять километров...

Жребий свел меня в одну пару с известным у нас в стране и за рубежом стайером — Григорием Кушиным. Был он на восемь-десять лет постарше меня, а главаное – опытнее и мудрее тактически. Мастерством он отличался высоким. В Норвегии, где Григорий Кушин выступал не раз, его прозвали (и болельщики, и npecса) «русский бриллиант». Так подкупила строгую в оценках норвежскую публику его филигранная техника, его мягкий, кошачий бег. Кушин, бесшумно отталкиваясь, не бежал, а скользил по блестящей поверхности, доставляя всем, кому доводилось видеть его на дистанции, большое эстетическое наслаждение. Сравнение его бега с отшлифованным бриллиантом, найденное скандинавами, было глубоким и точным.

Вот с этим мастером и свел меня жребий на одной из самых трудных дистанций в первом чемпионате страны, в котором мне довелось участвовать.

В раздевалке Михаил Васильев, мой умный и заботливый тренер, растолковал мне мой график и несколько раз повторил:

— Смотри не зарывайся! Не лезь вперед.

Но забег наш проходил сразу после забега Капчинского, еще не улетучилось впечатление от его победы, поэтому услышав команду «марш», я с безрассудством молодости бросился вперед, забыв мгновенно все советы моего наставника.

Два или три круга я шел впереди, подбадриваемый криками зрителей. Решил предпринять рывок, полагая, что соперник если и не бросится тут же догонять, то не допустит сколько-нибудь значительного отрыва. Однако Кушин продолжал спокойно держаться сзади, отставая метров на сто, а то и более. С трибун неслось:

— Молодец, Аниканов!

— Поддай еще, Ваня!

Увы, я клюнул на удочку тщеславия. И чуть прибавил ход. Однако через два круга, к удивлению, увидел, что соперник уже обходит меня. А я вдруг почувствовал такую усталость, какой не испытывал никогда. Я бежал и намечал места, где сойду с дорожки: вот у этого поворота, вон там, в конце прямой. Но каждый раз меня останавливал стыд и какое-то невероятное, дьявольское упорство, которое заложено, вероятно, в каждом из нас, но о существовании которого мы узнаем в особые минуты жизни. Слезы текли из глаз, у меня вырывалось святое имя, которое мы произносим, когда нам несладко:

— Ой, мамочка...

Мой соперник финишировал за 9 мин. 20, 6 сек., показав шестой результат дня, а мое время оказалось едва ли не самым худшим — 9 мин. 50 сек.

Тот день был переполнен сенсациями и событиями. Только финишировали Кушин и я, как судьи объявили, что забег оставшихся пар переносится на вечер. Яркое мартовское солнце растопило лед, и дорожку «развезло». Результат Мельникова остался лучшим (9 мин. 07,2 сек.). К вечеру температура воздуха понизилась; по вновь окрепшему, «хрустящему» льду мой одногодка и товарищ по недавним выступлениям в третьем и втором разрядах динамовец Георгий Брягин прокатил дистанцию за 9 мин. 00,1 сек. В опубликованном через несколько дней отчете его хвалили не только за лучшее время, но и за красивый, даже, как писал обозреватель, «неповторимо красивый бег». На следующий год Георгий попал в сборную СССР (даже трудно передать, как высоко ценилась тогда эта честь), и мы с ним вместе поехали в Норвегию.

Ну, а в тот день я пришел домой, чувствуя себя провалившимся в дебюте актером. Отец и мать, ходившие на каток, уже давно вернулись и молча наблюдали за мной. Что, дескать, будет делать этот неудачник. И когда, наскоро поужинав, я взялся за коньки и стал готовить их к утру, сдали нервы у отца:

— Вань, может, бросишь свои гонки? Куда тебе? Вон они все какие...

— Да, такие... Не возьмешь их голыми руками-то... А ты завтра приходи, тогда посмотришь, какие они и какие мы,— выпалил я сгоряча и отправился спать. Но еще долго не мог сомкнуть глаз, ругая себя за то, что позволил бахвалиться перед отцом. Ничего хорошего грядущее утро мне не сулило.

Проснулся я с легким сердцем и с ощущением полного отдыха, бодрым, словно какой-то добрый дед-мороз подсунул мне невзначай под подушку так не хватавших сил.

Часам к восьми заехал за мной Михаил Васильев. Веселый, возбужденный (до сих пор не пойму — от души у него все это шло или играл, мне настроение поднимал), о вчерашнем ни слова.

— Праздник у нас с тобой сегодня, Ваня.

— Какой такой праздник?

— Полуторку бежим. Хорошо!

И так он это сказал, что понял я: верит тренер, что еще не все потеряно. Верит в нашу звезду. И мне веселее на душе стало.

Воскресный ясный мартовский день собрал на стадионе больше народу, чем накануне. На трибунах напротив финиша выбрали себе место спортсмены, представители других «родов оружия», чтобы удобно было наблюдать за соревнованиями. Среди них и известные на всю страну футболисты — в первых рядах Василий Павлов, Федор Селин, Федор Чулков, Николай Старостин, Петр Артемьев и другие. Конькобежные чемпионаты в тридцатые годы были не меньше популярны, чем теперь хоккейные, они собирали всю спортивную общественность столицы.

Начались забеги на 1500 метров. В первой паре побеждает Алексей Мурашов — 2 мин. 31,2 сек. Результат довольно высокий, и все участники берут его за ориентир. Одну за другой судьи выпускают следующие пары, но время, показанное Мурашовым, остается нетронутым.

— Мельникова давай,— кричит без стеснения кто-то на трибунах.

— Мельникова!

— Мельникова! — подхватывают другие.

Яков Федорович выступил в пятой паре и сразу заявил о предельной серьезности своих намерений — 2 мин. 30,7 сек.

Через два пары на старт вышел я. Когда судья подал предварительную команду, я с удивлением отметил, что не волнуюсь. Может быть, потому, что мне нечего было терять и никто из зрителей не ждал от меня ничего сенсационного.

Я бежал в паре с Ильей Большаковым — спортсменом из Сталинграда. Помню это хорошо потому, что он сражался в тот день превосходно и, угадав стартовый рывок, вырвался вперед и запрограммировал высокую скорость.

Поначалу я тянулся за ним, но после первого круга обошел его и стал прибавлять. Уходя на второй круг, я мельком, как на скачущем экране, скосив глаза, увидел братьев Платона и Василия Ипполитовых, склонившихся над секундомером. Когда за моей спиной осталось 1100 метров, Платон Ипполитов стремительно бросился по льду, наперерез, чтобы встретить меня у входа в последний поворот. Не добежав до намеченного места, почти с середины поля он закричал во всю силу своих могучих легких:

— Будет лучший результат!

Крик этот долетел до меня и заставил работать еще энергичней. Финишный створ я пересек с таким чувством, будто в мышцах — пустота, ни одного грамма запаса энергии. С каким удовольствием в то мгновение я упал бы на лед и, кажется, сразу бы заснул.

Одна десятая доля секунды, отыгранная мною у Я. Мельникова, наделала много шума. Стадион гремел и ликовал.

Среди тех, кто первым поздравил меня с успехом (через год у нас стали присваивать звание чемпиона СССР за победу на отдельных дистанциях и абсолютного чемпиона СССР — по сумме многоборья), был и зампред ВСФК — Григорьев. Пожимая мне руку, он сказал:

— Ну, и порадовал ты нас своим бегом, Ваня. Не бег, а настоящий подарок.

Откуда только вдруг взялась у меня смелость, или просто не успел подумать, что говорю, но я неожиданно выпалил:

— А вы мне ответный можете сделать?

Он, видно, оторопел от дерзости новичка, но потом улыбнулся и спросил:

— Это какой же?

— А такой же, как парню из Саратова обещали.

— Вот ты о чем! Приходи — поможем обязательно.

Точно в назначенный день и час я был в Рахмановском переулке (тогда там помещался наш главный спортивный штаб) и после небольших формальностей стал обладателем великолепной пары коньков «Осло. Гаги». Это были бегунки последнего образца.

Стоял март, звонко отбивала капель наступление весны, журчали ручьи, и было грустно, что нельзя опробовать такой бесценный для меня подарок.

Вечером того же дня состоялось торжественное закрытие чемпионата страны. Нас усадили в первом ряду, одного за другим — Анатолий Капчинский, Иван Аниканов, Георгий Брягин и Владимир Смолин из Свердловска. Платон Ипполитов лукаво подмигнул нам и сказал, покачав головой:

- Ах вы воришки!

Я не понял шутки и спросил:

- Это почему же?

- Гм... Растащили у Якова Мельникова все призы, да еще делают вид, что им ничего не известно.

Действительно, впервые этот выдающийся спортсмен покинул чемпионат, не заняв первого места ни на одной из четырех дистанций. И что самое главное: победили его на этот раз не его товарищи по старой гвардии, а молодежь.

Об этом много говорили в тот вечер. Но лучше всего выступил сам Яков Федорович. Он тепло поздравил чемпионов и приветствовал расцвет спортивных талантов в нашей стране, говорил об успехах русских скороходов, смело продолжающих традиции своих великих предшественников и о нашем коллективном долге перед народом. Закончил он свою речь пламенными словами Александра Сергеевича Пушкина: «Здравствуй, племя молодое, незнакомое!» А потом добавил под оглушительный смех зала:

— Молодые-то вы, конечно, молодые. Да только учтите: живым я вам не дамся. Сражаться буду на ледяной дорожке до последнего патрона!

Идя на смену выдающимся мастерам русского конькобежного спорта, мы должны были завоевывать право называться чемпионами в упорной борьбе. В этом было наше счастье. Это закаляло нас, это было школой мастерства и мужества.

Результаты
соревнований