1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Иван Аниканов. Когда победы были большими. Глава 2. Первый тренер - Михаил Васильев

В начале тридцатых годов наша семья провожала в армию моего старшего брата. В городском военном комиссариате отцу и матери сказали, что он будет проходить службу в Ташкенте. Поэтому в дни перед его отъездом у нас толпились его друзья и товарищи. И особенно часто стал бывать Василий Павлов — известный уже в ту пору в Москве футболист.

Трудную жизненную школу прошел этот молодой человек. Он рано лишился матери. Семья была большая - одиннадцать человек. Совсем еще мальчишкой познал Васёк тяжелый труд. Детства, как он сам говорил, вроде бы и не было.

— Бывало,— вспоминает он,— смотрю в окно, а во дворе ребята мяч гоняют. «Отец,— говорю,— я пойду, поиграю с ними хоть чуточку».

— Да ты что! Обувку порвешь...

Но видя, что сердцем сын во дворе, жалел его и сдавался:

— Ну, иди, побалуй. Да только босиком...

Трудное и несчастливое детство не оставило следа на доброй и отзывчивой душе Василия. Мне всегда казалось, когда я видел его, что он жаждет одарить людей тем теплом, которого так не хватало ему. Но больше поражала меня в характере Василия Павлова его необыкновенная настойчивость, целеустремленность, твердость в достижении цели.

В 1923 году семья Павловых лишилась и отца. Вся забота о детях легла на плечи тех братьев, что могли зарабатывать на хлеб. Вася поступил работать упаковщиком грузовых товаров. Теперь уж совсем было не до игры, не до забав. Но страсть к кожаному мячу, вспыхнувшая однажды в детском сердце, брала свое. Мальчишка определился выступать за третью детскую команду Моссовета (вот сколько их было в ту пору в каждом московском клубе). Все ему доставалось с трудом, ценой больших усилий. У его сверстников была хорошая специальная обувь, а Вася играл в старых, подаренных кем-то ботинках. Вечером играл, а по ночам чинил их.

Однажды в раздевалке он увидел старую порванную бутсу. Это была настоящая бутса, точно такая, какую он часто видел в своих заветных мечтах. Скорее всего, бутсу кто-то бросил. Но взять чужую вещь без разрешения он не мог. Отыскал дежурного по стадиону, стал советоваться с ним, как поступить. Тот поначалу ничего не понимал, а разобравшись, выпалил:

— Бери ты эту бутсу и валяй отсюда!

Василий положил бутсу за пазуху и, все еще опасаясь, что ее кто-нибудь отнимет, бросился бежать домой.

Обо всем этом Василий рассказывал у нас дома. Особенно тепло говорил он о своем учителе и наставнике Федоре Селине. Кстати, в то время, о котором идет речь, они уже вместе, чуть ли не рядом, выступали за московское «Динамо», за сборные столицы и СССР.

Рассказывал он нам и о том, как началась его футбольная карьера. Шел очередной матч осеннего первенства Москвы 1927 года. Над первой командой «Динамо» нависла угроза поражения. В поединке с клубом «Октябрьской революции» (ныне — «Локомотив») она проигрывала после первого тайма 0:2. Команда теряла два таких нужных, таких важных зачетных очка. Что делать? Лидер динамовского нападения получил травму. Заменить его некем. И вдруг на глаза попал «салажонок» из третьей команды — Павлов. Иного выхода не было, и капитан сказал ему:

- Одевай форму!

Не многого ожидали от него партнеры. Но Вася провел матч выше всяких похвал. Молодой нападающий стремительно, ловко уходил от своего сторожа и умело, точно завершал комбинации. В ворота соперника во втором тайме влетело шесть мячей, пять из которых пришлось на долю Павлова. С того дня почти до начала войны Василий оставался лидером динамовских атак. За ним прочно укоренилась кличка – «король голов». Называли его – особенно во время заграничных поездок – «русской пушкой», «грозой вратарей», давали и другие эпитеты и клички.

Василий Павлов был на протяжении нескольких лет самым результативным форвардом «Динамо», а также сборных команд Москвы, РСФСР и СССР. Например, во время турне по Франции из 20 мячей, забитых советскими футболистами в ворота лучших рабочих команд этой страны, тринадцать пришлось на долю Павлова. В Турции только в 1932 году из десяти голов, вписанных в баланс сборной СССР, Василий Павлов забил шесть.

Коммунист, пламенный патриот своей Родины, Павлов с первых дней Великой Отечественной войны ушел на фронт, храбро, беззаветно сражался с врагом. Ему, как и некоторым другим выдающимся советским спортсменам, предлагали «бронь», работу в Москве, но он неизменно отвечал:

— Сидеть в тылу мне не позволяет моя рабочая совесть, прошу отправить на фронт.

Не знаю, известны ли эти факты биографии знаменитого в свою пору футболиста, который и сегодня может служить примером для наших мастеров кожаного мяча. Но вот в чем я совершенно уверен: многие знатоки, даже из самых дотошных, и понятия не имеют, что не меньше футбола Василий Павлов любил коньки. Когда его спрашивали, чем объяснить его невиданную скорость на зеленом поле, его знаменитые «павловские рывки», приводившие в дрожь защитников, он неизменно отвечал:

— Это идет от моего увлечения коньками.

И дружба с моим старшим братом завязалась у них на почве взаимного увлечения бегом на коньках. Зимой Васю Павлова часто можно было видеть на скоростной дорожке стадиона «Пищевик».

Своей любви к конькам Василий Павлов оставался верен всегда. И попав в Норвегию со сборной командой СССР по футболу, купил там себе чудесную пару беговых коньков «Христиания. Гаги». Эти коньки были тогда образцом совершенств.

Я видел эти коньки у Павлова не однажды, но, честно говоря, даже не мечтал о них. И вот мой старший брат, попортивший мне в детстве немало крови своею «жадностью», несказанно удивил меня, когда попросил эти коньки у Василия. Василий спросил его перед отъездом:

- Что сделать для тебя на прощание, чтобы запомнилось по-доброму?

Старший брат, не задумываясь, ответил:

- Подари Ване свое норвеги.

Павлов согласился не сразу. Но дня через два принес свое сокровище и передал его брату, а тот мне.

— Я тебе раньше, почему коньки жалел,— объяснил он,— потому что думал, что ты хлюпик, ничего путного из тебя не выйдет. Теперь дело иное. Так что бери на здоровье,— потом, чуть подумав, добавил: — А учить тебя Мишу Васильева уговорю. Лучшего наставника не найдешь.

Михаила Васильева, постоянного напарника брата, я знал с ранних лет, носил его, как и брата, чемодан на тренировки и состязания, часто тайком пристраивался за ним на беговой дорожке. Согласится ли он взять меня в ученики? А он согласился:

— Ну, что ж, Ивана возьму с удовольствием...

Тогда Михаилу было лет двадцать пять. Считался он в Москве хорошим скороходом, хотя больших призов ни на всесоюзных, ни на городских состязаниях, как говорится, не срывал. Но «повара» побаивались (такая кличка плотно приклеилась к Васильеву, его иначе не называли и очень удивлялись, когда слышали от кого-либо его фамилию. Причем был Михаил по профессии рабочим, к общественному питанию никакого отношения не имел, а прозвали его так, по всей вероятности, потому, что отец его работал шеф-поваром в одном из московских ресторанов).

Меня в моем учителе подкупала бескорыстная преданность конькам. Не обладая особыми физическими данными, что не позволяло ему мечтать о громких победах, он, тем не менее, упорно тренировался и выступал на состязаниях.

Упорные занятия, серьезное отношение к спорту (Михаил не только весьма старательно изучал всю специальную литературу и прессу нашей страны, но и откуда-то доставал книги иностранных авторов), внимательное изучение опыта, которым располагал тогда конькобежный спорт, а также исключительная интуиция сделали Михаила Васильева одним из лучших техников не только своей поры, но и, на мой взгляд, во всей истории нашего конькобежного спорта.

Его технику отличала плотная, низкая посадка, ритмичный, выверенный, словно по хронометру, бег. В отличие от всех мастеров своего времени он не «раскачивался» поперек дорожки, а двигался красивой и экономной «узкой елочкой». Если же для наглядности сравнить этого скорохода с мастерами позднего времени, то он более всего похож на Бориса Шилкова.

Итак, я получил новые коньки и тренера. На дворе еще стояла золотая московская осень, ярко светило доброе сентябрьское солнце, люди радовались прекрасной погоде, а я с нетерпением ждал холодных дождей, слякоти, за которыми должна была наступить долгожданная зима.

В мыслях о зиме я снимал со стенки и надевал мои несравненные гаги. Ботинки Павлова оказались на два номера больше, но по «укорачиванию» спортивной обуви у меня имелся достаточный опыт.

Наконец пришла зима. Настал и день выхода на лед. Новые коньки оказались такими быстрыми, так легко несли вперед по голубому льду, что мне, признаться, становилось даже страшно. Нечто подобное, вероятно, испытывают летчики, пересаживающиеся с поршневых на реактивные, сверхзвуковые машины. Сразу оказываешься во власти совсем иных, незнакомых прежде сил, нужно привыкнуть к новым ощущениям, научиться подчиняться новым законам.

Учил Михаил по такому принципу: делай, как я! Видимо, понимая прогрессивность своей техники, он решил не мудрствовать, а передать ее мне. Он «сажал» меня за спину и вкатывал в свой ритм и стиль. Это очень льстило мне: дело в том, что Васильев не любил «хвостов». А для меня он сделал, как видите, исключение.

Именно исключение, потому что с остальными он по-прежнему действовал по принципу «отрубания хвостов». Как только увидит, что к нам кто-то пристраивается, кричит:

— Готовься, Ваня. Сейчас, перед поворотом, прибавим.

Точно в рассчитанном месте мы с ним «включали» дополнительную скорость, причем делали это синхронно: шаг в шаг, усилие в усилие. Выходим из поворота, а уже рядом никого нет! И мы вновь переходим на принятый поначалу темп.

Тогда все это казалось мне забавой — и только. Но, анализируя прожитое сегодня, я понимаю, что метод отрывов принес мне огромную пользу. Они научили тонко чувствовать скорость, приучили к аритмии движения, столь необходимой для тактических маневров на дистанции. Они, наконец, дали мне ощущение собственной силы, возможность доказывать другим свое превосходство в скорости.

Работали мы с новым тренером много, прокручивая за одну тренировку не менее 25 кругов. Он сам еще был действующим спортсменом, активно выступал во всех состязаниях, а, следовательно, сохранял отличную форму.

У Михаила была достаточно высокая выносливость, но явно не хватало быстроты, скоростной мощности. Во время наших тренировок он часто выпускал меня на прямой вперед, я успевал по большой дорожке обойти его, набрать скорость и первым войти в поворот. Однажды, наблюдая за нашими занятиями, известный скороход Григорий Кушин произнес восхищенно:

— До чего же быстро бежит Аниканов! Даже не бежит, а висит надо льдом, ног не видно.

Эти слова дошли до меня. Сказал мне об этом Васильев. И добавил:

— Вот видишь, постепенно начинает приходить к тебе признание. А это уже большое дело. Однако ты не зазнавайся. Талант спортсмена — это как голос у певца: недосмотришь, переоценишь — и пропадет.

Нужно сказать, что слова тренера звучали для меня особенно авторитетно, потому что подкреплялись его конкретными делами. Требуя настойчивости и трудолюбия от меня, Васильев сам много работал. Я говорил, что громких побед Васильев не одерживал никогда, но это не останавливало его, и он стартовал в различных состязаниях. О том, что он ждет от них, мы не знали: Михаил своими мыслями делился скупо. Но, наверное, как и всякий спортсмен, в душе мечтал о том дне, когда быстрее всех пронесется по ледяной дорожке.

И этот день настал: на чемпионате Москвы 1933 года в присутствии таких асов, как Яков Мельников, Григорий Кушин, Платон Ипполитов, Сергей Баранов, Васильев занял второе место, причем стартовав впереди фаворитов. Его красивый бег отметила тогда столичная пресса. В одной из корреспонденций, автором которой была известный в прошлом футболист и хоккеист Михаил Ромм, говорилось:

«Уже давно слежу за выступлениями Михаила Васильева на ледяной дорожке. В этом еще совсем молодом спортсмене подкупают не только добросовестность, преданность конькам, но и редкое тактическое дарование. Пожалуй, немногие у нас способны пробежать полуторку так предельно грамотно, как это делает он».

Дистанция в 1500 м была любимой у Михаила и предельно открытой для него.

— Здесь, Ваня, лежит ключ к пониманию мудрости конькобежного спорта, здесь — азбука многоборья.

Премудрости покорения «полуторки» Михаил учил меня настойчиво, не жалея ни времени, ни труда. Должен сказать, что Васильев, ненамного ушедший от меня вперед по возрасту, обладал удивительным природным даром педагога, методиста. Особенно тонко он разбирался в таком сложнейшем, ключевом вопросе тренерской работы, как определение объема тренировочной и соревновательной нагрузки.

Тут мне придется вспомнить одну из характерных особенностей организации турниров той поры, достойную, на мой взгляд, самого пристального внимания. В организации первенства Москвы по скоростному бегу на коньках существовала своя, предельно четкая и никем никогда не нарушавшаяся система. Для желающих померяться своими силами, поспорить в скорости и выносливости существовало четыре категории: новички, III, II и I разряды. Причем никто и никогда не имел права миновать начальную ступеньку. Иными словами, будь тебе хоть сорок лет и имей ты самые, что ни на есть высокие результаты — если ты начинаешь, то начинай с новичков, а затем завоевывай право перейти в последующие разряды.

Причем перевод из одного разряда в другой осуществлялся на основании результатов, показанных тем или иным спортсменом преимущественно на длинных дистанциях. Покажешь классное время на 5 и 10 тысячах метров - и, пожалуйста, тебя тут же переведут хоть в первый разряд, а спринт, да и, честно говоря, полуторка в особой цене не были.

Это обстоятельство и учел мой тренер, готовя меня к спортивным состязаниям.

— Особенно торопиться тебе, Ваня, не следует,— говорил Михаил не раз.— Помнишь русскую пословицу: «Тише едешь — дальше будешь». Нечего через разряды прыгать. А проверить себя и показать себя мы случай найдем.

И действительно нашли. На дистанции 500 и 1500 метров тренер дал мне следующие установки:

— Выкладывай здесь все, что можешь. Иди на пределе.

Эти указания были выполнены мною, и я оказался победителем.

К длинным дистанциям подошли иначе. Васильев составил график на 3 тысячи метров таким образом, чтобы я не «вышел» из третьего разряда. И когда я превышал на каком-нибудь круге расчетную скорость, он повелительно кричал:

— Остановись!

Конечно, тогда, мальчишка, я не понимал тренерскую мудрость, иногда считал, что он зря сдерживает меня, мешая во весь голос заявить о себе.

Но теперь-то я вижу, каким тонким и чутким воспитателем оказался Михаил. Вероятно, ему как тренеру не меньше, чем мне, хотелось быстрого успеха, признания, славы. Однако он подавлял в себе даже мысль о форсировании мастерства.

— Чтобы долго летать, надо постепенно набирать высоту,— частенько повторял Васильев свой любимый афоризм.

Так бережно, стараясь предусмотреть все помехи, которые могут встретиться мне, вел меня вперед замечательный воспитатель, один из первых советских тренеров нового типа в конькобежном спорте.

Зимой тридцать четвертого года я уже участвовал в первенстве Москвы по второму разряду. Состязания, как и многие другие крупнейшие турниры той поры, проходили на стадионе СКИФ (ныне «Буревестник») в Самарском переулке.

За два дня до того, как мы, бойцы второго эшелона приняли старт, здесь прошел основной чемпионат столицы, или, как еще говорили тогда, «парад маэстро». В нем приняли участие такие «звезды», как Яков Мельников, Григорий Кушин, Павел Миронов, Сергей Баранов и другие. Это придавало нашим стартам особую значимость и позволяло сравнить свои результаты с результатами асов.

День был ослепительно яркий. Белые сугробы оттеняли прозрачность голубого льда, Пятнадцатиградусный мороз бодрил и поднимал настроение.

Прихожу в раздевалку, все наперебой:

— Мельников на стадионе...

— Сам Мельников нас смотреть будет.

Меня взволновало это известие. Имя это всегда высокочтимо и дорого всем любителям конькобежного спорта, но тогда для нас, начинающих свой путь в большом спорте, оно было равно божеству.

Не стану описывать тот далекий, но памятный для меня турнир. Скажу лишь, что выступил я на нем неплохо. Если, например, у победителя основного чемпионата (то есть по нынешним понятиям — в группе мастеров) Ивана Кузьмина на дистанции 500 м время было 48 сек. ровно, то у меня — 47,4 сек. Там же дистанцию 1500 м Яков Мельников прошел за 2 мин. 32,7 сек., а я — за 2 мин. 34 сек.

Счастливый, довольный собой, ободренный похвалой тренера, пришел я в раздевалку. Только стал коньки стягивать — кричат:

— Иван, тебя вызывают!

А я, усталый, взмокший, не успевший остыть от азарта борьбы, раздраженно ору:

— Кто спрашивает-то?

И вдруг слышу спокойный, негромкий, властный голос:

— Это я спрашиваю...

Голос такой, что заставляет поднять глаза, обратить внимание на говорящего. Я глянул и обомлел. В дверях стоял Яков Федорович Мельников.

От неожиданности я оробел. Сижу — не могу ни подняться, ни одно о слова вымолвить.

Вероятно, Мельников понял мое состояние. Он подошел, положил руку на плечо, сказал просто:

— А ты, Аниканов, молодец! Если в нашей Москве такие секунды показываешь, попадешь в Норвегию – полетишь, как на крыльях.

От таких слов мне действительно показалось, что у меня выросли крылья. Я испытывал состояние, схожее с тем, что испытывает юноша, впервые в жизни хлебнувший хмельной напиток.

— Ты, Аниканов, не стесняйся, приходи ко мне на стадион. Я тебя потренирую. Вижу, с тобой зря времени не потеряешь.

Кто устоит перед таким соблазном? Я не устоял, стал тренироваться вместе с Мельниковым. Недели через две встретил товарищей, с которыми недавно тренировался на «Пищевике». Они поздоровались со мною сухо.

— В чем дело?

— Ты еще спрашиваешь? Да знаешь ли ты, как переживает Васильев? Места не находит. Ни слова не сказал и исчез! Разве так поступают?

Только тут до моего сознания дошла вся грубость и бестактность моего поступка. Исчез без объяснения причин, без обстоятельного разговора с Васильевым. Я дал себе слово пойти на «Пищевик» извиниться, объяснить мотивы моего перехода. Но наступал вечер, и я ехал не на Ленинградское шоссе, а к Мельникову, который тренировался на катке напротив Центрального парка культуры и отдыха.

Сейчас, размышляя над мотивами моего поступка, я могу точно ответить, что мною руководило тогда не желание скорее отличиться. Не жажда славы. И не недоверие к Васильеву как к тренеру. Диагноз другой: гипноз имени. Я, мальчишка, не мог побороть в себе искушение с гордостью говорить друзьям:

— Меня тренирует Яков Мельников.

Или:

— Вчера мы вместе с Яковом Мельниковым...

Удивили меня предложенные мне Яковом Федоровичем нагрузки — вдвое, а то и более превышавшие прежние. Казалось, что за ними последует сказочный взлет. И верно, через месяц после занятий у Мельникова я пробежал 500 м за 47,2 сек, установив тем самым свой личный рекорд на этой дистанции.

Когда-то в детстве, устав от шумных игр и забав, мы любили, усевшись где-нибудь в укромном уголке нашего двора, рассказывать сказки вести интересные споры. Помню, предметом одного из них был поставленный кем-то вопрос: «Что быстрее всего на свете?»

— Электричество.

— Звук.

— Свет,— отвечали мы наперебой, И вдруг в наступившей тишине чей-то не по-детски взволнованный голос произнес:

— Мечта! Человеческая мечта!

Все звонко рассмеялись в тот миг, отчаянно покраснел мальчишка, выпаливший свой ответ. Но вот прошли годы, и я вспомнил слово, оброненное товарищем моего детства. В самом деле, вряд ли есть что-либо на свете быстрее мечты. В одно мгновение она вознесет тебя в поднебесье, домчит в любую точку земного шара, поможет осуществить самые сокровенные желания. Но иногда мечта рушится еще быстрее, чем родилась. И мои мечты о мгновенных победах рассеялись как дым. И вот при каких обстоятельствах.

Вскоре после того как под наблюдением Якова Федоровича я преодолел пятисотку за 47,2 сек., Мельников подозвал меня к себе и объявил:

— 23 февраля будет большой московский турнир на приз Красной Армии. Будут участвовать сильнейшие. И ты побежишь.

Я обрадовался. Впервые в жизни мне предстояло стартовать с ведущими мастерами города и страны. Выходя на старт, я не волновался. Прокатываясь по дорожке на виду у многочисленных зрителей, дал самому себе слово пройти дистанцию не более чем за 47 сек. ровно. Возможность добиться этого я не ставил под сомнение. Подумаешь, сбросить каких-нибудь 0,2 секунды ?!

Однако меня ждало горькое разочарование. Я на этот раз не сумел «выйти» из 48 секунд и бесславно покинул стадион. Меня будто бы придавили эти секунды, я не чувствовал привычной легкости, той завидной раскрепощенности, при которой, кажется, можешь творить чудеса.

Потом я почувствовал себя еще хуже — пропал сон, я стал просыпаться ночью и часами лежал с открытыми глазами. Днем мучительно хотелось спать, глаза слипались, и я с трудом мог достоять смену. Пропало и желание тренироваться. Даже о катке думать не хотелось.

«Что со мной?» — будоражил тревожный вопрос.

С ним я стал обращаться к людям, знающим толк в конькобежном спорте. И ответ был единодушен:

— Перетренировка...

А один сказал совсем откровенно:

— Это Яков Федорович тебя загнал. Он всех учеников, без разбора, на свой могучий организм равняет. Выдержал — хорошо, не выдержал — уходи с дорожки.

Действительно, наш великий конькобежец исходил в работе с молодежью не из возможностей учеников, а из своих собственных. Равнял всех по себе. Он, человек крепкий, могучий, на льду выдерживал любые тренировки и считал, что на пьедестал почета ведут только сверхнагрузки. Конечно, были спортсмены, которым такая система подходила по их физическим данным. Мне она была противопоказана. Не стал Яков Федорович моим наставником. В этом была своя логика. Ждали нас обоих жаркие и непримиримые споры на ледяной дорожке, ждало отчаянное соперничество. В спортивных боях, а не в тихих тренировочных буднях стал для меня великий скороход великим учителем. Но об этом еще речь впереди.

bet365 live

Результаты
соревнований