1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Иван Аниканов. Когда победы были большими. Глава 1. Учителя (Николай Седов)

К тому времени, когда я встал на коньки, в России уже было много выдающихся конькобежцев, которые прославили русский спорт на мировой арене, Александр Паншин, Николай Седов, Николай Струнников и другие утверждали традиции, продолжить которые предстояло последующим поколениям русских скороходов. Их эстафету уже приняли братья Ипполитовы, Василий и Платон, Никита Найденов, Яков Мельников. И мы, мальчишки, носясь на своих снегурках по Кондратьевским переулкам, воображали себя то Мельниковым, то Ипполитовым.

А однажды произошел такой случай. Как всегда, гоняли мы кто на коньках, кто на самоделках, изготовленных родительскими руками, по улице, цеплялись ради озорства за проезжавшие мимо сани или розвальни, пока извозчики не отгоняли нас вожжами. Потом придумали состязание «на скорость с фигурой». Мы разгонялись по Малому Кондратьевскому, а финишировать должны были в Среднем Кондратьевском. Сложность этого состязания заключалась в том, чтобы точно в нужный момент уйти влево...

Я побеждал раз за разом, причем ребят старше себя. А хитрость вся была в том, что мальчишки оказывались невнимательными и проскакивали поворот, а я сосредоточенно следил за этим и вовремя сворачивал налево. В пылу азарта я не заметил, что на тротуаре стоит и наблюдает за нами высокий мужчина в пальто с большим меховым воротником и каракулевой шапке. Он окликнул меня. Я робко подошел к нему, недоумевая, что нужно от меня незнакомому человеку.

— Как звать тебя, малыш?

— Ваней...

— А фамилия твоя как звучит?

— Аниканов я.

— Да... Иван Аниканов... Хорошо звучит. Истинно по-русски. Верно?

Я не понимал, зачем он завел со мной разговор, и в ответ только шмыгныл носом.

— Молодец ты, Ваня,— сказал незнакомец.— Хорошо бегаешь на коньках. Старайся, брат, старайся! — И вдруг положил свои ладони мне на плечи и одобрительно встряхнул меня. Улыбнулся и пошел дальше. Я видел, как он скрылся в парадном красного трехэтажного дома.

Когда я пришел домой, мама спросила меня, о чем со мной разговаривал Седов. Она, оказывается, видела все из окна.

— Какой Седов? Это совсем незнакомый человек!

— Да его весь мир знает,— засмеялась мама.— Это чемпион мира Николай Иванович Седов.— И она мне стала рассказывать об этом удивительном человеке, сыне паровозного машиниста депо Москва-Белорусская, с родителями которого была знакома. К сожалению, эти рассказы почти не сохранились в памяти. Единственное, что я хорошо помимо, — это события чемпионата мира 1906 года, а может быть, они остались под впечатлением прочитанного позже, когда мне приходилось листать спортивную литературу, ища ответы на вставшие передо мной в спортивной практике вопросы.

Гельсингфорс, 24 — 25 февраля 1906 года. Стадион финской столицы празднично украшен флагами четырех государств, приславших своих участников,— Норвегии, Финляндии, России, Швеции. Но зрителей почти нет. Погода стоит на редкость скверная: с залива дует пронзительный ветер, с ожесточением гонит по ослепительной глади катка твердый, как песок, снег. Укрыться от негл некуда, только лишь в раздевалке. Но приходится покидать теплые помещения: законы состязаний строги — в назеначенный час судьи вызывают на старт первых участников. Среди них Николай Седов — победитель трех первенств России: 1904, 1905 и 1906 годов. Стартовать раньше других всегда плохо, а в такую кутерьму из снега и ветра — особенно. Москвич закончил дистанцию за 53,0 сек. Его время улучшили финн Франц фон Ватен, норвежец Рудольф Гундерсен и, наконец, к большой радости присутствующих зрителей, финн Джон Викандер, который и стал победителем в спринте.

К полудню ветер поутих, но дорожка оставалась жесткой, ничего не могли сделать со льдом устроители и перерыве соревнований, хотя долго «колдовали» над ним.

Начались забеги на 5000 м. На этот раз жребий оказался более благосклонным к москвичу: он шел одним из последних. Николая Седова не считали фаворитом, и никто особенно внимательно не следил за забегом.

Нo вот пройдены два круга три четыре Стали раздаваться возгласы удивления. Теперь уже взоры всех присутствующих на катке были прикованы к спортсмену в белом шерстяном костюме. Удивителен был шаг русского — размашистый, упругий, свидетельствующий о незаурядной силе и отличной физической подготовке. Он стремительно несется вперед по заштрихованному снегом льду. Вот и финиш. Финиш под аплодисменты и одобрительные возгласы: результат русского скорохода — 9 мин. 45,2 сек.— оказался лучшим временем дня.

Забеги на полторы тысячи метров прошли в напряженнейшей борьбе и закончились победой норвежца Рудольфа Гундерсена. Николай Седов был здесь третьим.

После окончания спора нз «полуторке» стало ясно, что официальный титул чемпиона мира на этот раз не будет присужден никому. Чтобы получить его, по условиям соревнования требовалось занять первое место не менее чем на трех дистанциях (условие необычайно жесткое и справедливо отмененное в наши дни). Теперь могло интересовать только одно: кто же окажется лучшим в марафоне. Победа здесь всегда считалась, да и сейчас считается особенно трудной и почетной.

И тут первым опять стал Николай Седов. Он стартовал в паре с «надеждой финского спорта», талантливым скороходом Гуннаром Стрёмстеном. Поначалу хозяин льда несколько выдвинулся вперед, и обычно спокойпые, не подверженные бурным эмоциям финны вдруг закипели, закричали, подбадривая:

— Хейя! Хейя! Хейя!

Однако вскоре стадион затих: вперед вышел русский и стал мощно наращивать скорость. 10 000 м он преодолел по очень тяжелой дорожке за 19 мин. 03,6 сек. Это было абсолютно лучшее время, показанное на этой дистанции на равнинных катках за всю историю проведения мировых чемпионатов (на высокогорных катках — швейцарском Давосе и норвежском Хамаре — спортсмены бежали быстрее). О силе выступления Николая Седова говорит и тот факт, что пришедший за ним финн Гуннар Стрёмстен проиграл победителю более полутора кругов — 58 сек.

«Это был фантастический бег»,— писал о победе Седова в марафоне один из репортеров финской газеты. A шведский спортивный еженедельник — одно из первых специальных изданий в Европе — причислил Седова к разряду самых выдающихся мастеров своего времени.

Выступление москвича показало, что он сильнейший конькобежец мира. После двух дней напряженнейшей борьбы чемпион России набрал наименьшее количество очков (два первых места и два четвертых), и хотя формально звание чемпиона мира никому не было присвоено, но фактически им стал Седов.

У некоторых читателей может возникнуть вопрос — почему я, начиная рассказ о своем детстве, ушел к событиям давно минувшим, свидетелем которых я даже не был. Только потому, чтобы стало ясно, в какой обстановке мы росли, кто владел нашими сердцами, был нашим кумиром, почему все вставали на коньки.

Самым светлым днем моего детства, навсегда оставшимся в сердце, был день, когда мой старший брат Александр взял меня с собой на каток. Он шел кататься, а меня взял с собой посмотреть.

За калиткой, которую мы миновали, заплатив по пяточку, передо мной открылся сказочный мир. Украшенный елочными гирляндами, яркими флажками, китайскими фонариками, каток сверкал в ярких лучах солнца, как драгоценный алмаз. Звучал оркестр, музыка, то медленная, плавная, то искрометная, бравурная, кружила и своем вихре людей в ярких костюмах. Они скользили по необычайно гладкому льду легко и свободно. И как молнии прорезал толпу человек в красной фуфайке. Согнув корпус пополам, размахивая руками, словно крыльями, он, казалось, не бежал, а летел над катком.

— Вот бы мне так! — восхищенно воскликнул я.

Нo это были только мои мечты. Я еще и кататься не умел совсем, ни разу не стоял на настоящих коньках. Хуже того, родители считали меня слабым ребенком, не раз я слышал, как меня называли даже хилым и просто запрещали бегать на коньках.

Мои родители были искренны в своем убеждении, а вот брат вторил им в силу чисто корыстных побуждений: обладатель чудесных, сказочных «снегурочек», подаренных ему на лень рождения, Александр ни с кем ими не собирался делиться. Да, плохо быть младшим в семье! Плохо, когда старший брат препятствует осуществлению твоей мечты.

Никогда не забуду, как жадно и неотступно я следил за каждым его шагом с той поры, как он стал обладателем столь несравненной ценности. Стоило ему собраться на улицу, я вырывался за ним следом.

Брат совсем не умел держаться на коньках, ноги у него разъезжались, он то и дело падал, и, сняв один коньек, вторым царапал снеговой наст и лет. Но первый не выпускал из рук — только бы я не завладел им. Это меня раззадоривало все больше и больше и переплавляло интерес к удивительному виду спорта в огромную страсть.

«Снегурочки» — ослепительные, сверкающие — стали предметом моей детской зависти. Уж какие только попытки покататься на них я не предпринимал! Но Александр продолжал упорствовать. А когда научился сносно кататься на них — упорство его возросло еще более. Я носился за ним на проволочных бегунках-самоделках. И обгонял его, и юлой вертелся перед ним, но, увы, все тщетно. Своих коньков он мне не давал. Что же делать? Как прокатиться на настоящих «снегурках»? Эта мысль буквально не давала мне покоя.

И я придумал. Каждый день перед школой мама давала мне ириски, как она говорила — «на завтрак». Я стал их собирать в кулек. И когда ирисок накопилось много, предложил брату, большому сластене, обмен: он мне коньки покататься, я ему — конфеты. Брат не выдержал, согласился.

Какое это было счастье — нестись по ледяному насту на настоящих «снегурочках». Ох и завидовали же мне ребята! Видно, действительно по-настоящему дорого то, что достается с большим трудом, к чему идешь сквозь ожидания и препятствия.

Московские ребята в ту пору обычно начинали кататься на одном коньке, так пробовал и мой брат. Но я одел оба — ведь время проката было ограничено,— и сразу же почувствовал себя так свободно, словно стоял на полу в обыкновенных ботинках. А через час уже обгонял всех своих сверстников. Отец и мать, наблюдавшие за моим дебютом, удивленно покачивали головами.

Вот тебе и хлюпик,— протянул отец, а мать радостно улыбнулась:

— Он у нас живчик.

Вскоре кончилось детство моего старшего брата: он закончил семь классов и поступил работать на кондитерскую фабрику. В одну из получек ему было разрешено купить себе кустарные бегаши с узким и длинным полозом, и с этого момента «снегурочки» перешли в мое полной владение.

Много ребят жило в трех наших переулках, и не один не мог победить меня. «Чемпион всех трех Кондратьевских»,— говорили обо мне товарищи. И не скрою — я гордился этим.

Гордилась этим по-своему и мама. И однажды, желая, видно, развить мое природное дарование, повела меня на каток, что был на Патриарших прудах. Ах, катки, катки старой Москвы! Этим каткам, на яркий свет которых, как беспечные мотыльки, слетались отни ребят и девчат, обязаны мы тем, что в свое время вырастали у нас в столице яркие дарования и победы наших мастеров были большими.

У входя, расцвеченного афишами, меня критически осмотрели два рослых дежурных н немедленно вынесли свой приговор:

— Сюда, мальчик, тебе нельзя.

Теперь я прекрасно понимаю, что они были правы. Каток, на который привела меня мама, имел «чисто» спортивное назначение — здесь учились скорости и пробовали скорость.

Отличная дорожка с четырьмя поворотами, на которой тренировался и. выступал, привлекая внимание всей Москвы, несравненный Николай Струнников. Здесь начинали свое восхождение на конькобежный Олимп и другие прославленные мастера.

Обо всем этом я узнал, разумеется, позже. А тогда не смог сдержать обиды и, несмотря на свои десять лет, разревелся. Я плакал так громко, так неутешно, что моя мама, больше всего на свете боявшаяся проявления недисциплинированности, тут вдруг сказала мне:

— Попробуй-ка, Ванек, перебраться через забор.

Два раза повторять мне не потребовалось. Мгновение — я в желанном «раю». По дорожке со страшной скоростью проносились конькобежцы, а рядом, манившая своей ослепительной голубизной, запасная была пуста. На эту дорожку и вышел «чемпион всех трех Кондратьевских». Я хотел пуститься вслед за проносившимися спортсменами — не тут-то было. На великолепном, сверкающем льду Патриарших прудов я держаться не мог. Я спотыкался и падал, как самый последний новичок.

— Что с тобой ? — спросила мама.

Я развел руками в недоумении. Только позже сообразил: тупые коньки. Да, они совсем затупились от бега по снежному насту наших переулков, и я оказался беспомощным на настоящем льду.

Однако посещение настоящего катка не прошло бесследно. Она увела меня от лихой детской беготни на коньках, заразив скоростью, жаждой борьбы и побед.

К тому времени брату, получившему специальность мастера-вафельщика, прибавили зарплату, и по такому случаю он позволил себе «сорить деньгами», приобрел на рынке коньки, на которых крупно, готикой было выбито «Полярверк». Это были старые массивные беговые коньки, с толстым лезвием, с полозом в полтора миллиметра, но мне они казались верхом совершенства. А Александр,:определившийся в конькобежную секцию при стадионе «Пищевик» (сейчас — Стадион юных пионеров), приказал строго-настрого:

— К бегашам моим даже не притрагивался! Понял? И мама подтвердила этот строжайший приказ. Но когда старшие уходили из дома, я снимал коньки со стены, надевал и ходил по комнате. Мысленно я летал по зеркальному льду, и сверкали отточенные, как ножи, лезвия.

Я умолял брата дать мне хоть разок пронестись по кругу, но он был тверд:

— Ишь, малявка, чего захотел. И не думай!

Брат тогда тренировался регулярно. В секции он сдружился с Михаилом Васильевым, опытным конькобежцем, выступавшим на московских состязаниях, и со своим одногодкой, Сергеем Медниковым. Сергей жил в одном доме с Николаем Седовым, чем очень гордился и постоянно рассказывал различные истории из жизни некоронованного чемпиона мира.

Теперь и я был завсегдатаем стадиона «Пищевик»: брат брал меня с собой на тренировки, милостиво разрешая нести чемоданчик с его снаряжением и формой. Рассказы и споры скороходов, которые я слушал, тренировки и состязания, которые наблюдал, еще больше раззадоривали меня, разжигали желание приобщиться к спорту.

— Хочу беговые коньки! Купите мне беговые коньки! — просил я, хотя хныканье было не в чести в нашей семье... Но тут я решительно шел на отступление от принятых правил.

Однажды мои заклинания услышал «дядя Саша», как называли у нас в семье все мужа сестры моей матери. Фамилия его была Макеев. Дядя Саша относился к числу тех умельцев, которыми так богат наш народ и для которых, кажется, совершенно не существует невозможного.

Видя, как сильна моя мечта, как жадно я стремлюсь на лед, дядя Саша сказал однажды:

— Ну-ка, покажи мне этот самый «Полярверк».

Я быстро сбегал в комнату старшего брата и сорвал со стены коньки. Дядя внимательно осмотрел их и сказал решительно:

— Ладно, будут у тебя бегунки не хуже немецких.

Он взялся за дело с большим старанием. Полоз сделал самый настоящий, стальной — из старой пилы,— а верх жестяной. Взглянул я на это «чудо» и ахнул от радости: с виду творение дяди ничем не отличалось от фабричной пары. Прекрасная работа! Нужно ли описывать мое ликование по поводу того, что я стал обладателем собственных бегашей?!

И вот, как обычно, иду на каток вместе с Сергеем Медниковым и старшим братом, несу его чемодан и... сверток, в котором бережно укутана моя обновка. Когда старшие отправились в раздевалку, я проскользнул за ними.

— Ты это куда? — грозно спросил брат.

— Хочу с вами на лед...

Александр стал было возражать, но Сережа Медников остановил его:

— Жалко, что ли? Пусть попробует!

И вот я на просторе знаменитого катка «Пищевик», на настоящей, сверкающей и манящей беговой дорожке. Пристраиваюсь к паре Аниканов-старший и Медников, но — о, ужас! — мои коньки издают такой невероятный звук, словно режут пилой айсберг.

— Это что за адская машина? — то и дело спрашивали острословы.

Конечно, дядя Саша, плохо знакомый с тонкостями конькобежного спорта, не мог представить, какие нагрузки предстоит выдержать его творению. Но и сейчас, много лет спустя, я испытываю к нему чувство величайшей благодарности за его труд, за тот подарок, который открыл мне дорогу в большой спорт.

Теперь мои посещения ледяного стадиона приобрели иной смысл. Из сопровождающего спортсменов я вроде бы сам стал спортсменом. Носился на своих самоделках, сотрясая воздух пронзительным скрежетом. Часто выжидал, когда мимо меня пронесется неизменное трио — брат, Михаил Васильев и Сергей Медников,— и пристраивался к ним в кильватер. Кто-нибудь из них увидит это, крикнет другим:

— Оторвать хвост!

И тройка прибавляет скорость до самого полного. А я изо всех сил стараюсь не отстать. Так, сам того еще не понимая, проходил я отличную школу подготовки.

Зимой двадцать восьмого года мой старший брат неожиданно заболел воспалением легких. И в бреду он оставался ярым скороходом: участвовал в состязаниях, отчаянно сражался и обгонял всех.

Отец и мать не отходили от больного, а я (о, беспечная молодость!) был рад, что мог воспользоваться коньками брата. Мама видела, как я уносил коньки, и предупреждала:

— Ваня, смотри, покатайся час и домой.

Я согласно кивал головой, но, конечно же, никогда не укладывался в установленный лимит времени, уходил с катка последним, под грозный окрик дежурного:

— Ванька, опять ты, чертяка, нас задерживаешь.

Дома ругали за опоздание. Но наступал новый день, я вновь лез потихоньку под кровать, доставал желанную пару и стремглав несся на каток. Размер ноги у меня был, правда, на три номера меньше, чем у брата, но я вкладывал в ботинки старые газеты, натягивал по две пары шерстяных деревенских носков и надевал брюки так, что из них получались залихватские галифе.

Брат болел месяца полтора, и я за это время, как видно, отлично потренировался. Произошло чудо. Когда старший брат выздоровел и вернулся на каток, я вынужден был вернуть ему его собственность и вновь одеть свои «скрипунки». Мы вышли все на лед, как прежде. Вот неизменная тройка проносится мимо меня, и пристраиваюсь в кильватер, кто-то из них кричит: «Оторвать хвост!» — но... Они нажимают изо всех сил, а я не отстаю. Держусь вплотную за ними и два круга, и три... То один, то другой начинают в недоумении оглядываться. О чем-то переговариваются. Чувствую, еще прибавляют ход. А я не отстаю. Нахожу в себе силы продержаться еще три круга.

В раздевалке Михаил Васильев и говорит:

— Ну и вырос ты, Ванек! Завтра проводятся состязания для новичков, я и тебя запишу.

Я бежал 500 м в пиджаке, в рабочих брюках, в шапке-ушанке. Показал 54 сек., чем немало удивил всех присутствовавших: ведь это время оказалось лучшим среди всех участников. Особенно радовался Михаил Васильев. Он обнял меня и сказал:

— Я, Ваня, уже давно замечаю, что способности у тебя хорошие. Быть тебе скороходом.— А потом вдруг резанул: — Отдай-ка ты, Саша, брату свои коньки. Они ему больше пригодятся.

Так Михаил Васильев стал тем человеком, который первым указал мне дорогу в большой спорт. Через некоторое время он оказался и моим непосредственным учителем. Но перед этим судьба свела меня с другим человеком.

Результаты
соревнований