1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Е. Гришин. Или - или. Глава 6. Саппоро не похоже на Гренобль (1972 г.)

Яуже начал рассказывать, как Валерий Муратов проявил характер и побил всесоюзный рекорд. Но необходимы некоторые дополнения, без которых трудно понять становление Муратова-бойца.

Валерий отлично провел летнюю подготовку, вкатывание. Уже в ноябрьском Свердловске он пробежал за 39,9. А потом в тяжелую погоду — в дождь, на сильном ветрище — в Берлине показал 41,5. Для той нелегкой погоды это был отменный результат. Но главное — сам стиль бега. Он был потрясающим. Это не только мое мнение, это отметили все специалисты. Конечно же, понял это и Муратов. Он подумал: «Все нормально!»— и несколько успокоился. Вообще это в стиле Муратова — быть довольным собой...

Мне все время надо было помнить об этом и тормошить Валерия. Устраивать своеобразные «провокации»: рассказывать разные случаи из жизни, задавать Муратову вопросы типа: «А почему Юрий Сергеев не стал олимпийским чемпионом?» Муратов понимал смысл подобных вопросов и часто обижался, прекращал разговор... Но уж такова моя тренерская обязанность — будоражить спортсмена, не давая успокоиться.

Итак, у нас еще шел период тренировочных забегов, когда в Инцеле появился Келлер. Олимпийский чемпион был в самой боевой форме и хотел продемонстрировать ее Валерию. Первая попытка — падение. Перебежка — 39,78. Чем ответит Валерий? Он получает строжайшее указание — не рваться, не форсировать форму, не отвечать на вызов Келлера. Муратов выполнил тренерскую установку — чистенько прошел дистанцию и отстал от немца лишь на восемь сотых. Нас это вполне устраивало. Восемь сотых вроде бы маловато. Но Муратов самокритично отметил, что Келлер во многом превосходит его и, самое главное, не имеет слабых мест, в то время как рекордсмен и чемпион СССР по-прежнему очень скован на первой сотке.

Ко всем перечисленным выше достоинствам Келлера надо отнести еще и его незаурядное мужество. Ведь после того, как Келлер сломал ногу, врачи, сняв гипс, строго-настрого запретили Эрхарду заниматься спортом: больная нога была наполовину высохшей, правая нога оказалась короче левой, мало того — она срослась под углом наружу в шесть градусов. Техника старта, которую Келлер использовал, побеждая Гришина, теперь не подходила, чтобы одержать верх над Муратовым. Пришлось лезвие конька на ботинке переместить внутрь. Но здесь Келлер столкнулся с новой неприятностью — теперь лед стал гораздо чаще «бить» по ахиллесову сухожилию другой ноги.

Келлер не отчаивался — то, чего он раньше достигал за счет техники и таланта, теперь приходило лишь после напряженной, можно сказать, титанической тренировки.

— Первые тридцать метров я преодолеваю как легкоатлет, — признавался Эрхард, — и только потом перехожу в фазу скольжения.

По свидетельству тренера Херберта Хёфля, «этого не выдержал бы никто другой. Скороход должен расходовать на этом отрезке слишком много кислорода».

Так почему же Келлер научился выдерживать? Я ознакомился с его тренировками. Оказывается, в марте и апреле, когда все скороходы предпочитали отдыхать, Келлер уже готовился к следующему сезону: занимался по три раза в неделю, с мая он тренировался ежедневно, в его программе значился обязательный велотур протяженностью в 600 километров по шести горным альпийским перевалам.

Врач Келлера говорил мне, что хотя Эрхард и окреп физически, но еще не обрел боевой формы — правая нога по-прежнему остается слабее, при тренировке старта у олимпийского чемпиона болит бедро, он вынужден работать осторожно, дабы вновь не разорвать мышцы.

Самоотреченность Келлера вызывала удивление: «Человек сам переделывает себя!» Он научился бегать, как американские спринтеры. Увеличение физической силы позволило Эрхарду делать короткие шаги, а это, естественно, вело к увеличению скорости. В Гренобле, став олимпийским чемпионом, Келлер сделал 74 шага на 500 метрах и написал книгу «74 шага к победе». В 1972 году ему хватало этих шагов, чтобы промчаться лишь 400 метров, до выхода из последнего поворота.

— Но это в первоклассных условиях, — пояснял Келлер.— А при шероховатой поверхности я должен бежать еще чаще. У рекордов — короткие ноги.

Прекрасный афоризм!

Теперь, когда мы обстоятельно познакомились с технической характеристикой спринтера Келлера, вернемся к психологическому анализу предыстории его поединка с Муратовым.

Первую психологическую атаку на Валерия рекордсмен мира провел еще 26 декабря. У Келлера было 39,10, у Муратова — 39,26. 27 декабря Эрхард и Валерий встретились лицом к лицу — в одной паре.

— Не обращай внимания на него. Беги, ориентируясь лишь на свое самочувствие. У вас разные дорожки! — напутствовал я своего подопечного. 39,13 — это результат Келлера. Муратов значительно уступил — 39,74. Много? Очень много? Повод для отчаяния? Ни в коем случае. До олимпийского старта еще полтора месяца, нельзя растрачивать себя на второстепенных состязаниях.

Интерес Келлера к Муратову не мог обмануть меня. Немец честно признавался:

— Не считаю финнов основными конкурентами.

Келлер предполагал, что они выдохнутся до Олимпиады. А вот система подготовки советского чемпиона очень интересовала победителя Гренобльской олимпиады. Выяснилось, что оба спринтера — победитель первого чемпионата ИСУ Муратов и золотой медалист второго первенства ИСУ Келлер — тренировались в общем- то одинаково, планируя пик формы именно на первую неделю февраля — на Олимпиаду...

Келлер внимательно приглядывался к Муратову, но от Валерия многого не узнаешь: он молчалив, делиться сомнениями не любит, а тем более с главным своим соперником.

А Келлер ходил вокруг да около... Забегая вперед, скажу, что из восьми стартов в турне спринтеров олимпийский чемпион в трех падал, а в двух имел неприятные сбои. Это свидетельствовало о его нервозности.

А теперь перенесемся в Италию, в Кортина д’Ампеццо, в тот самый день, когда Муратов уже почувствовал себя готовым принять вызов олимпийского чемпиона... Муратов стартовал в седьмой паре. Начало бега было относительно спокойным, а финиш рекордным. 38,5!

Келлер приложил все усилия, чтобы улучшить результат Муратова, но ему удалось остановить секундомеры лишь на 38,6. Это — второй результат дня.

Уверен, что Валерий одержал очень важную победу над Келлером. Победу, прежде всего, психологическую.

То, что произошло на следующей дистанции, ни в коей мере не зачеркивает моего утверждения.

В четвертой паре лицом к лицу встретились Келлер и Муратов два лидера после первой дистанции. В этом забеге Валерий дважды дарил победу Келлеру. Первый раз это произошло на старте. Когда прозвучал выстрел, Муратов помчался вперед, а Келлер зазевался и остался стоять на месте, рассчитывая, что стартер вернет Муратова. Келлер думал, что у Муратова фальстарт. Но судья спокойно проводил взглядом удаляющуюся фигуру Валерия. Келлеру грозило снятие с дистанции, но вдруг... Муратов остановился и повернул назад. Я остолбенел. Если сейчас не раздастся выстрел стартера, то Муратова тоже снимут с дистанции и рухнут надежды на установление рекорда по спринтерскому многоборью... На наше счастье, стартер растерялся.

Радостно вздохнул Келлер, у меня отлегло от сердца. А Муратов спокойно встал к линии. Он только потом, когда я ругал его, понял, что могло произойти...

«Джентльменство» Валерия могло дорого стоить ему.

Новый старт. Муратов начал резво (17,4 на 200 метров), круг он пролетел за 29,8, явно выигрывая у Келлера. Заканчивать предстояло по малой дорожке. И на последней переходной прямой, уверенный, что выигрыш уже у него в кармане, Муратов успокоился, он даже не сбросил руки, а в это время мимо него пулей пролетел, отчаянно размахивая руками, олимпийский чемпион. Три сотых уступил ему Валерий... Он проиграл из-за своей самоуверенности. В решающем забеге, когда надо было быть собранным, Муратов слишком поздно начал спурт, лишь за 20 метров до финиша сбросил со спины руку. Но было поздно...

Турне спринтеров по каткам Инцеля, Инсбрука и Кортины было полезным. За эти дни мы попытались найти слабые места, казалось бы, у непобедимых Келлера, Кёнига, Линковеси, Хяннинена, Блечфорда, Бёрьеса... А они, эти слабые места, у всех у них были.

Через двадцать три дня Муратов завоевал бронзовую медаль на Олимпийских играх. Он уступил лишь Келлеру и Бёрьесу. Это был большой успех Валерия, ему присвоили звание заслуженного мастера спорта. Поздравляя своего ученика с первой олимпийской медалью, я не удержался и прочитал нотацию:

— Ты был способен на большее, но растерялся. Трезвая оценка своих недостатков помогла тебе сделать Саппоро непохожим на Гренобль. А честное переосмысление завоеванного в Японии должно помочь тебе подготовиться к 1976 году. И учти: спринт в Инсбруке будет качественно иным. Так что готовься! А свои соображения изложи, будь добр, в письменном виде.

Муратов был вне себя от радости. Когда он принес мне письменный анализ нашей совместной работы, я с удовлетворением отметил глубокое понимание спринта моим первым и лучшим учеником. Впрочем, почитайте сами. Привожу заметки Валерия Муратова в полном виде. Они любопытны еще и тем, что вводят читателей в творческую лабораторию ученика и тренера. Итак: «В 1971 году, когда я вернулся с первенства Международного союза конькобежцев по спринту, имея в активе лишь 6-е место, мой тренер сказал: «Из Саппоро ты прилетишь с медалью».

Хотелось в это верить, но... Как вспомню про неудачи предолимпийского сезона, становится жутко. Шестое место! Шестое место в тех соревнованиях, где год назад ты был первым! Почему случилась осечка? Кто виноват?

Долго анализировал с Гришиным планы, дневники, вспоминали работу, сравнивали старты двух последних лет. Сравнивали и убеждались — наш план был верным. Но чего же не хватило? Самочувствие и работоспособность были на уровне прошлого года, а вот не хватило скоростных качеств,—видимо, мало было скоростных тренировок летом и в начале сезона на льду.

Одна из причин, не позволивших мне выполнить план полностью,— это отсутствие условий для скоростной работы на льду: то мороз, то оттепель, катка высокогорного в тот год не было, в Инцель я не ездил, на турнир четырех катков мы не попали...

Была и другая причина: я не выполнил всех пунктов плана, а Гришин не очень настаивал на целесообразности именно его плана спринтерской подготовки.

Значит, тренер виноват...

Тренер виноват... А сам я что, мальчик? Почему Гришин должен быть при мне нянькой? Ведь мне уже ни мало ни много 25 лет. Гришин в эти годы уже имел две золотые олимпийские медали. И когда случалось проигрывать, он не валил вину на Кудрявцева. Отличительное качество спортсмена — самостоятельность. Если спортсмен уверен в своей правоте, он должен спорить, доказывать.

«Значит,— сказал я себе после поражения,— если ты хочешь всерьез думать о медали в Саппоро, надо пересмотреть свои отношения с тренером: или поверить ему, или с ним расстаться». Еще раз проанализировал совместную работу. Каким я попал к Гришину? Да, я успел к тому времени наслушаться различных советов: и Лысенко, своего первого тренера, и Кузьмина, который потом принял шефство надо мной, и Орлова, который перед Греноблем руководил моей подготовкой.

Как я работал с Орловым? Честно выполнял огромную работу, настолько объемную, что отходил от перегрузок лишь в марте. Работа эта мешала в январе и феврале показывать спринтерский бег. Движения были какими-то вялыми. Я ехал, а не бежал. Никакого азарта не чувствовалось. С Орловым мы тренировались больше, чем многоборцы. Я верил тренеру и не задавал себе вопроса: «А зачем я тренируюсь так? Мне ведь 500 метров бежать, а не 10 километров!»

Приглядывался к Гришину, который самоотверженно готовился к Греноблю. Этот 37-летний человек выполнял совершенно другую работу. Упражнения, им самим придуманные, были направлены на развитие быстроты - качества, без которого нет спринтера, и силы — опять-таки качества обязательного и необходимого.

За несколько дней до Олимпиады в Гренобле я из пяти стартов в пяти упал и лишь в шестом устоял. Гришин, хоть и был моим соперником, подошел и объяснил причины ошибок. Но я, в то время молодой и, конечно же, самоуверенный, не очень к его советам прислушивался. А зря. Они были от чистого сердца...

На следующий год — 1969-й — у меня фактически не оказалось тренера: связь с Орловым нарушилась, работа с В. Кузьминым — коломенским тренером — как- то не восстанавливалась.

К 1970 году у меня появилось сразу два тренера: В. Кузьмин и Е. Гришин. Собственно, с этого времени и началась моя целенаправленная подготовка к Олимпиаде в Саппоро. План, который мы уже тогда составили на 1972 год, решили опробовать в 1970-м. А главный экзамен был, разумеется, на катке Уэст-Аллиса, на первом чемпионате мира по спринту. Фактически подготовка к Саппоро заняла у нас три зимних и два летних сезона.

Когда мне удалось завоевать лавровый венок, я решил: «Все! Стою на правильном пути. Можно годочек передохнуть». И в 1971 году не пошел на план спринтерской работы, предложенный Гришиным (выполнил его лишь на 60 процентов).

Гришин видел, что я с ним не согласен, но особенно не настаивал на пунктуальности. Итог недоверия известен — весь сезон 1971 года пошел насмарку, хотя я и стал в очередной раз чемпионом страны, но оба международных старта проиграл (а два старта на мировой арене за весь сезон — это очень и очень мало)...

И вот в минуту, когда жизнь заставила меня переосмыслить свой путь в спринте, я понял: Гришин приучает меня к самостоятельности. С Гришиным легко работать спортсмену, который сам является зрелым мА-стером. Тренер все понимает с полуслова, у Евгения Романовича отменная интуиция. Теперь понятно, почему он не очень настаивал на безукоснительном выполнении всех пунктов своего плана. Он просто хотел показать на деле, чего может стоить спортсмену неверие в тренера. Гришин, рискуя вызвать на себя гнев руководителей, даже первенство ИСУ по спринту принес в жертву Олимпиаде. Он молча боролся со мной — за меня же.

Когда я все это разложил по полочкам, то не оставалось ничего другого, как выполнить план спринтерской работы в олимпийском сезоне на все 100 процентов. Гришин говорил мне: «Без этого нельзя!» и я работал. Как никогда добросовестно. Раз уж разговор получается откровенным, то необходимо сказать: ни одной тренировки не провел без вдохновения, формально, чтобы только «отбыть номер».

Что бы сделалось, пропусти я один раз тренировку? Наверное, ничего бы не изменилось. Но мне казалось: дам себе послабление один раз — второго не миновать, а где два — почему не быть и третьему? Нет, пульс Олимпиады словно подстегивал: «Надо, надо! На то она и есть Олимпиада! И потому-то ждут ее четыре года. И у большинства спортсменов она бывает один раз в жизни, а если мне выпадает счастье бежать на ней второй раз, то нельзя выступить средненько, серенько...»

Перед началом сезона я поделился с Гришиным одним сомнением:

— Мне представляется нецелесообразным много тренироваться в апреле и мае. Когда я усиленно тружусь весной, у меня пропадает на льду свежесть, присущая конькобежцу.

Тренер долго думал над моими словами, а потом вдруг я услышал:

— Методически это, Валер, неправильно — пропускать май. Но, знаешь, в лучшие свои олимпийские сезоны я тоже мало тренировался весной. И ты представляешь, свежесть сохранялась... Когда нагружался весной, то в феврале — месяце самых ответственных стартов — и техника была приличной, и сил хоть отбавляй, а вот с психикой творилось непонятное — очень уставал!

Гришин всегда призывает свой богатый опыт на помощь, дает возможность ученику самому учиться анализировать факты и явления и находить закономерности.

Разумеется, много внимания уделяли технике бега— она, как известно, всегда была моим слабым местом. Особенно не удавался поворот. Бились мы, бились над ним, беспрерывно слышалось: «Поворот, поворот!» Может быть, мы слишком увлеклись техникой поворота, даже принесли в жертву прямую, но без поворота я бы не смог выйти на лед Макоманаи как равный среди сильнейших.

Не стараясь задним числом оправдать себя, все же вынужден констатировать: в Саппоро на первых тренировках был очень плохой лед. Я нервничал, злился на погоду и... за два дня до старта «загремел» на льду. Чувствовал — надо обязательно выступить в каких-то состязаниях. Но в каких? Олимпиада была уже на носу. И вот, помогая мне бороться с сомнениями, Гришин договорился с тренерами спринтеров других стран и организовал международные соревнования, так необходимые мне... Вот где помог авторитет Гришина в спринтерском мире — он убедил всех скороходов в целесообразности старта...

Что было в Саппоро — известно. Я завоевал бронзовую медаль. Хорошо это или плохо? Если бы об этой медали мне сказали осенью, я был бы счастлив. Но... И после забега я зло махнул рукой — мне не понравился бег, я сам упустил из своих рук серебряную медаль (а может быть, даже и золотую?). Телевидение несколько раз повторило моё жест неудовольствия, и по приезде в Москву один полудоброжелатель сказал: «Раз у тебя хватило сил махать руками, демонстрируя свое настроение, значит, ты еще не научился во время бега все силы без остатка отдавать борьбе. Ты, наверное, во время забега думал, как будешь оправдываться?..»

Тон такой нотации был обидным, но смысл ее где- то справедливым Спасибо и за такие нотации. Да, действительно, никуда не денешься — остались силы, не упал без сознания... Но у меня еще впереди были четыре года перед Инсбруком, и я твердо решил: надо учиться целиком отдаваться борьбе... Многого не умел я делать перед Греноблем, но уже к Саппоро кое-что постиг, и потому Саппоро не стало похожим на Гренобль. И если я за оставшиеся 1400 дней до Инсбрука сумею устранить свои недостатки, то, надеюсь, Инсбрук не будет похож на Саппоро!»

Вот, собственно, и весь рассказ о том, как Валерий Муратов в олимпийском 1972 году вырабатывал характер, как он выполнил обещание, данное себе,— НЕ СТАТЬ НАБЛЮДАТЕЛЕМ ПРИ РАСПРЕДЕЛЕНИИ МЕДАЛЕЙ!

Результаты
соревнований