1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Е. Гришин. Или - или. Глава 3. Так вот ты какая, Олимпиада! (1967)

Я пошел на костылях так легко, словно всю жизнь ходил на них. Наверное, тогда, 25 лет назад, когда двенадцать осколков немецкой бомбы жгли мое тело, когда лишь один день и удачная операция спасли ногу от ампутации, наверное, тогда я все же здорово бегал на костылях.

Тем декабрьским вечером сорок второго года я катался на улице на хоккейных коньках. Вдруг — тревога. Заплясали лучи прожекторов, отыскивая в небе бомбардировщики. Самолеты ревели где-то над головой. Я испугался... Дом наш стоял рядом с оружейным заводом. Очевидно, весь свой бомбовой заряд фашисты предназначали для завода. Неожиданно я почувствовал дикий удар. Оглянулся — мальчишка, который бежал за мной, куда-то исчез. Я не мог понять, что же происходит. А потом увидел оторванную ногу мальчика и часть валенка — это все, что осталось от него...

Бомба, как я узнал потом, разорвалась в нескольких метрах. На какое-то мгновение меня оглушило, но потом я поднялся и побежал домой. Бежал быстро, даже не верилось, что остался жив. Навстречу мне спускался брат Мишка.

— Что с тобой?

— Все нормально!

— Ты весь в крови! Ранило?

— Что ты! — сказал я сгоряча. А потом посмотрел вниз и, увидев кровь, почувствовал головокружение.

Двенадцать ран. Сквозное отверстие на одной ноге. Порванное ахиллесово сухожилие на второй...

Лежал я на раскладушке среди сотен госпитальных коек. Суетились врачи. Пахло мазью Вишневского — она заглушала запах гноя. Горела нога — я еще не знал, что она гноилась. Рядом умирала соседка, женщина лет двадцати пяти. Под стеклянным колпаком лежал обугленный летчик, он кричал, не в силах сдержаться. Суетились медсестры... Казалось, никому не было дела до меня. Перебитые руки и ноги у одного, раскроенный череп у другого — горе, огромное горе собралось в этом госпитале.

Почти не спал. Однажды снова пережил налет фашистских стервятников на завод, снова увидел взрыв бомбы, снова стало гореть мое тело, и пришлось открыть глаза. Но оказалось, что хлопнула входная дверь — это выносили труп нашей соседки. Ее мучения кончились.

Потом меня перевели в военный госпиталь. Хирург сразу же начал делать операцию. Несколько часов он выковыривал из голени какие-то тряпки — обрывки носков и штанов, которые осколки затащили внутрь. Я очень устал — от боли, от яркого света. Но терпел. Не заплакал даже в тот момент, когда доктор сказал:

— Еще сутки — и пришлось бы ампутировать ногу!

Долго, очень долго я привыкал ходить на костылях.

А потом еще очень долго мне не разрешали разлучаться с костылями...

И вот через двадцать пять лет снова костыли...

Как все это получилось глупо и бесславно! Мороз в Челябинске был 42 градуса. Но мы тренировались. Делали три-четыре выхода, катались по десять-пятнадцать кругов — и греться! Ноги замерзали, пальцы не сгибались, отказывались слушаться. Как-то, когда я уже должен был спешить в раздевалку, ко мне подкатил Валерий Крот — товарищ по армейской команде:

— Евгений Романович, помогите старт отработать!

В первый раз мы стрельнули хорошо. Во второй — я плохо среагировал на команду. Упал. И острым коньком перерубил себе стопу ноги до кости. Перерубил вену, нерв, перерезал сухожилие разгибателя стопы. Если бы не металлическая площадка, на которой держится конек, я перерубил бы себе и кость...

Когда увидел лужу крови, которая мгновенно застывала на сорокаградусном морозе, я попытался улыбнуться :

— Так бесславно закончил!

В госпитале Челябинска сделали операцию. Зашили что-то, что-то отрезали, что-то поставили на место. Хотя операция проводилась под местным наркозом и боль не особенно ощущалась, мне иногда говорили:

— Терпите, сейчас будет больно! Терпите. Не улыбайтесь — этим самым вы напрягаетесь.

Я же продолжал улыбаться:

— Какая благородная у вас профессия! — сказал врачам.

— Нас все считают мясниками! — пошутили они.

— Через сколько дней я могу выйти на лед?

— Надо спрашивать — через сколько месяцев! Месяцами будет исчисляться лечение! — строго ответили врачи.

— Через сколько дней я могу выйти на лед? — пришлось повторить вопрос.

— Самое раннее — дней через тридцать!

— Но ведь через полторы недели мне стартовать!

— Вы что, сумасшедший?

— Нет. Я — спортсмен. И мне по нынешним понятиям очень много лет.

— Если хотите сохранить ногу и не быть инвалидом, не опускайте ногу. Не наступайте на нее преждевременно.

— Но мне же стартовать!

— Десять дней, пока мы не снимем швы, никаких упражнений. Только полное послушание, чтобы не повторить трагедии многих...

— Но мне же стартовать!

— Мы постараемся помочь вам...

Врачи. Уколы. Уколы. Уколы.

Договорились, что я не буду допускать перегрузок.

Я старался в целом сдержать слово.

Уже через пять дней необыкновенный душевный подъем пришел в мою жизнь, Даже глядя на забинтованную ногу, был уверен: могу, могу! Жизнь не кончилась в тридцать шесть лет!

Через десять дней, когда сняли швы, вылетел в Ленинград на матч городов. Здесь уже пытался кататься. Погода была очень плохая — ветреная, противная. А ребята бежали здорово, без всякой скидки на ветер. Хорошо, что я присутствовал на матче городов: мог трезво сопоставить свои возможности и достижения товарищей. Конечно, расстраивался: слишком высоки были секунды для начала сезона. Успокаивал себя: «Но ведь ты же не готовился!»

На Олимпиаде тебя никто не будет спрашивать, готовился или спал, лежал в госпитале или бегал кроссы. На Олимпиаде...

Хочешь, не хочешь, а я думал об Олимпиаде неотвязно, беспощадно анализировал и беспокоился.

Через шесть дней после матча городов, то есть почти через две недели после драмы на челябинском льду, я выехал в турне по знаменитым каткам мира: в Инцель, Инсбрук и Мадонну. Выехал в качестве тренера. А руководителем делегации был сильнейший в прошлом спринтер мира Юрий Сергеев.

В Инцеле ко мне подошел мэр города Швабль и попросил выступить на льду их прекрасного катка. Я отказывался: нога еще болела, нельзя было рисковать. Но Швабль стал рассказывать об истории их катка, о росте популярности скоростного бега в Инцеле, о том, что все сильнейшие скороходы мира бежали по этому льду, оставляя на его глади автографы мужества и мастерства — мировые рекорды.

— На этом льду бежали все рекордсмены мира последних лет, кроме Гришина,— сказал он.

— Но я ранен! — улыбался я в ответ.

— Я тоже ранен. Я не имею ноги. Война... знаете, была на земле. Нехорошая война... А жизнь продолжается...— горько усмехнулся Швабль.

Потом министр спорта Баварии попросил меня пробежать в Инцеле:

— Если в Инцеле гостит сам «дьявол спринта», ему грех не расписаться на глади льда...

Посоветовавшись с товарищами, решил выйти на лед.

— Мы объявим по радио, что Гришин нездоров, что его бег — чисто символический бег. Зрители поймут Гришина — они и без того любят его, — говорил мэр.

По радио действительно объявили, что шесть дней назад мне сняли швы и что я выступаю не в полную силу.

Жребий свел меня в одном забеге с Лепешкиным. Толя в тот год считался самым быстрым в мире. Уже на первых 200 метрах Лепешкин выиграл метров двадцать. Я ему уступил дорожку, но Толя, охваченный азартом, случайно сбил меня с ног. Я упал, но зрители рукоплескали, когда мировой рекордсмен по инерции на животе мчался по льду вперед...

Потом мы прилетели на Кавказ — в Иткол. Здесь был сооружен каток на высоте 2200 метров. Столько лет я мечтал о таком высокогорном катке! Поэтому с Итколом связаны мои планы — побить свой мировой рекорд и выбежать из 39 секунд. Но, к сожалению, в Итколе не было создано условий для нормального бега. Валил снег, каток безбожно засыпало. Бульдозер, который расчищал его, портил своими гусеницами лед. Приходилось заливать снова. И снова мело, мело, мело... Мне нельзя было отдыхать: не позволяло время. В отличие от молодых, сильных, подающих надежды, по еще неопытных спринтеров, я был старым волком и знал, что Олимпиада — это Олимпиада. Бескомпромиссная, жестокая и не всегда справедливая.

Двадцать лет пробыл я в спорте. И каждый день видел, как на лед выходил новый мальчик, который не прочь был отобрать — и случалось отбирал — у меня титул чемпиона. Но уже на следующий год я возвращал себе звание первого в стране и мире. Я потому и люблю спринт — самую короткую дистанцию, что особенно остро ощущаю время. Что такое спринт? Раньше это был, к сожалению, лишь один крупный международный старт в четыре года. Один старт — 39 с небольшим секунд. А за ними — четыре года ожиданий и сомнений, полторы тысячи тренировок, десятки тысяч километров, откатанных на тренировках. Четыре года подготовки к олимпиаде — это заметульки в газетах, волнения родных и болельщиков. Это — крупицы отдыха. И все ради одного — 500 метров. И нередко бывает, что одна десятая секунды может зачеркнуть четыре года работы. Одна десятая сзади — и все пропало, и нужно еще четыре года работать, думать, шагать к победе.

Олимпиада — это не только умение победить, это искусство, проигрывая, не смириться, не искать оправданий, не сетовать на возраст. Никакие утешения не могут оправдать человека в собственных глазах. Олимпиада заставляет человека думать не от испуга, а от сознания собственных сил. Спринт неумолим, он может обломать крылья многим — слишком уж суровы его требования: раз в четыре года!

Я предполагал, что в Гренобле-68 будет выдающаяся по своим результатам Олимпиада. В турне по трем каткам мне пришлось наблюдать японца Судзуки — спринтера, который выиграл дистанцию 500 метров на трех чемпионатах мира. Японец не выглядел фаворитом, он, скорее, был растерян. Дело в том, что с каждой новой победой Судзуки все больше нервничал: он, умный парень, понимал, что побеждает в отсутствие сильнейших мастеров спринта — советских скороходов, которых тогда в команды многоборцев не включали. И Судзуки волновался. Как мы тренируемся, к чему готовы, какие результаты сможем показать на Олимпиаде? Японец терялся в догадках. В Инцеле он ходил вокруг нас, присматривался ко всему: как мы шнуруем ботинки, что едим, какие делаем упражнения на разминке. Он купил даже кинограмму моего бега и пытался бегать, как я... Судзуки был подавлен нашим авторитетом и еще до выхода на лед фактически проиграл нам. Но уже в следующем турнире, присмотревшись, Судзуки взял себя в руки и выступил очень уверенно — не победил, но и не отстал безнадежно, как несколько дней назад. Волнение прошло...

Результаты
соревнований