1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Е. Гришин. Или - или. Глава 3. Так вот ты какая, Олимпиада! (Кортина Д'Ампеццо,1956)

Олимпиады! Моя взлетевшая и улетевшая юность! О вас эти строки. О зимах и о белом снеге, о высоких горах и голубом льде... Будут еще зимы. И будут они улыбаться каким- то другим спортсменам, а для меня зима 1968 года была последней. В большом спорте последней... Она кончилась, и я спрашиваю (всех спрашиваю): «Что делается с птицами, которые не улетели на юг осенью? Они что, замерзают? Они выживают, да?»

Сижу в раздевалке и краем уха слышу:

— Все фавориты расписались в своей беспомощности. Где Судзуки? Где хваленый Блечфорд? А Гришин все только о нем и говорит: «Американец Блечфорд!» Где наш Лепешкин? Подумать только, многоборец Томассен выигрывает серебро, а спринтеры не попадают в первую десятку!.. Почему?

Меня волнует этот разговор, но нет сил вмешаться и сказать ребятам только одно слово: «Олимпиада!»

Олимпиада! Вот он пароль, ответ на вопрос, почему все спринтеры, которые имели в активе 39 секунд с небольшим, не могли показать в Гренобле приличных результатов. Олимпиада!

Ее ждешь четыре года — и сгораешь от нетерпения. Перенапрягаешься! Не рассчитываешь своих сил! Потому что, хоть ты и в четвертый раз участвуешь в олимпиадах и за тобой закрепилось прозвище «Дед», даже ты не можешь предугадать всего того, что может случиться на олимпийских играх.

...Лежу на раскладушке. Входит Муратов. Он не знает, куда деться от стыда. Еще бы, считался фаворитом, обещал завоевать медаль — и занял 18-е место! Валерий вызывает во мне двойственное чувство: я не люблю выскочек, тех, кому все в жизни дается легко, кто выплывает на поверхность волей случая. Муратов мне представлялся таким. Его ввели в сборную очень рано — особых заслуг за ним не числилось. Были ребята и способнее его... Но присмотревшись к нему, я изменил мнение: он умел трудиться, и то, что мне казалось надменностью, было на самом деле скромностью и стеснительностью, прикрытой мальчишеской бравадой... Самоуверенность часто сменялась у него растерянностью. Парень был безусловно интересный, и не случайно именно он отобрал у меня золотую медаль на чемпионате страны 1968 года... И вот сейчас, вспоминая свой беспомощный бег на катке в парке Мистраля, Муратов снимает коньки, трет перчатками глаза, чтобы не расплакаться, и говорит по-детски наивно:

— Так вот ты какая, олимпиада!

Сказал и тяжело вздохнул, словно сбросил с плеч груз нескольких лет... А что же было говорить мне? И как мне вздыхать? Я ведь прошел через горнила Кортина, Скво-Вэлли, Инсбрука и Гренобля... Четыре олимпиады, каждая из которых отнимала по четыре года жизни!

Ну и характер у вас, олимпийские игры! Не случайно вы приходите только в високосные годы. То есть в те годы, которые принято считать несчастливыми... Впрочем, почему несчастливыми? Две олимпиады подарили мне высшую радость, а еще две... Но обо всем по порядку.

 

Альпы Итальянские. Озеро Мизурина.
Год 1956-й

Отшумел високосный год — год 1956-й!

Каким он был?

На одной из пресс-конференций меня спросили:

— Сбылись ли ваши мечты в этом году?

— Не все.

— Как это понять?

— Я установил два мировых рекорда, завоевал две золотые медали на Олимпиаде, выиграл первенство Европы — это достаточно вроде бы. Но у меня есть все основания думать о короне чемпиона мира. Если удовлетворюсь достигнутым, меня надо будет выводить из сборной и ставить жирную точку.

— Какие основания есть у вас для оптимизма?

— Во-первых, техника моего бега несовершенна. На Олимпиаде, если бы не этот корявый шаг, рекорд мира вышел бы из 40 секунд. А что касается стайерских дистанций, то здесь можно и нужно научиться терпеть. Стать чуть-чуть выше себя... Здесь главное — отрешиться от своего «я», подняться над ним. Тогда человека трудно остановить.

Вечером я пытался представить себе весь год... События Олимпиады отступили назад, волнения позабылись, и кажется сейчас необъяснимым одно — и что волноваться было, когда все получилось так, как должно быть?..

Перед Олимпиадой было решено принять участие в репетиции Игр на льду Давоса. Американцы и норвежцы выступили инициаторами проведения малых олимпийских игр — в день по дистанции.

На одном из соревнований я должен был стартовать в паре с Ествангом — молодым Альфом Ествангом, олимпийской надеждой Норвегии. За день до старта в номер заглянул мой хороший товарищ, боевой друг Роальд Ос.

— Пойдем... Смеяться будешь...

Он позвал меня в свой номер, где жил вместе с Ествангом.

Альф точил коньки.

— Он их уже три часа точит. Боится! — сказал Ос.

— Правильно делает. Острый конек решает все! — улыбнулся я, а выходя из комнаты, подумал: «Еще один опасный соперник выходит из игры. Он еще не проиграл, но уже думает о поражении».

В день старта, когда я думал только о мировом рекорде, вдруг полил дождь. Ни о каких хороших секундах не могло быть и речи. Тренер посоветовал в забеге с Ествангом обратить внимание на последние 100 метров. Провел забег не напрягаясь. До мирового рекорда осталось лишь 0,3. Это очень мало, если сделать скидку на дождь. Что же будет, когда лед снова станет скользким, когда появится солнце? Что же будет?

Но эти мысли самые опасные для спортсмена. Как прекрасно, что уже в следующей паре Рафаил Грач смог улучшить мое время на 0,1 секунды! Теперь нельзя было расслабляться.

Почему мне хотелось установить мировой рекорд именно в Давосе? Ответ прост — по завещанию какого-то миллионера всем конькобежцам, которые на льду Давоса побьют мировой рекорд, вручают золотой эдельвейс с брильянтом. Для конькобежцев награда столь же желанная, как и статуэтка Оскара Матиссена, которая вручается лучшему скороходу года. До нашего приезда на высокогорный каток лишь три спортсмена — норвежец Андерсен и голландцы Брукман и Хьюскес — получали такие награды. Очень хотелось и нам привезти домой эдельвейс. Но за двумя зайцами гнаться — ни одного не поймать. Нужно было решаться — или эдельвейс, или Олимпиада. И Кудрявцев настоял, чтобы все спринтеры уехали в Италию бегать на жестком естественном льду озера и обязательно до начала Олимпиады один- два раза стартовать.

А Юра Михайлов решил остаться в Давосе.

Когда мы приехали в Кортина д‘Ампеццо, первым известием для нас было, что Юрий Михайлов улучшил мировой рекорд Гришина...

— На сколько? — спросил я у тренера сборной Аниканова.

— На семь десятых! — ответил он.

— Это не результат. Нужно бежать из тридцати девяти секунд. Посмотрите, в Кортине обязательно сделаю это! — сказал я.

Льдина озера Мизурина была громадная. И плавала! Почему знаменитые скандинавские ледовары, которым организаторы Олимпиады доверили подготовку льда, решили проводить состязания на плавающей льдине? Постепенно наращивая ледяной слой, шлифуя его и выравнивая, они боялись, что сжатие льдов на озере может разрушить поверхность катка. Поэтому и окружили каток водным рвом. Озеро окружали розовые вершины Доломитовых Альп.

22 января 1956 года начались состязания спринтеров. Во второй паре я принял старт с Юрием Сергеевым. Настроение было не очень радостное: не хотелось бежать в паре с обладателем мирового рекорда. Я даже поскандалил с Аникановым:

— Зачем ставить двух советских в один забег? Ведь уже набегались со своими!

— Ты молод еще учить меня! — ответил Аниканов.

Мне хотелось бежать по большой дорожке — сработать в спину Сергееву. И перед тем, как выбрать дорожку, подошел к Сергееву и говорю:

— Ну, Юр, кто сейчас выберет большую дорожку, тот побьет мировой рекорд!

— Умоляю — помолчи! — Сергеев изменился в лице.

— А что я сделал?

— Ты нарушил мою настройку. Я всегда молчу перед стартом!

К этому забегу Юра готовился так, как никогда. Ясно, что тот, кто выиграет сегодня, победит и на официальных соревнованиях, получит золотую медаль.

Как назло, мне досталась малая дорожка. Расстраиваться было некогда.

Сто метров мы шли конек в конек. На втором повороте я не видел Юрия и не мог сориентироваться — он бежал за моей спиной.

Я ждал, что вот-вот Юра появится в поле моего зрения. Но его не было. И только когда я сделал последний шаг на вираже, он появился. Из поворота мы выбежали конек в конек. Решали последние 100 метров. Меня выручила выносливость. Я опередил Сергеева на 0,2 секунды. Теперь мне принадлежал мировой рекорд на самой короткой дистанции.

Итак, мировой рекорд! До Олимпиады оставалась одна лишь ночь. Нервная ночь, которая предшествовала первому старту советских конькобежцев на олимпиадах. Ночь эта — самая длинная в году...

Руководители команды, поселив меня в одном номере с Борисом Цыбиным, преследовали две цели: медлительный, неразговорчивый Цыбин должен был успокоить меня; я, наоборот, — зажечь неторопливого Бориса. Нас такое соседство вполне устраивало.

Комната наша помещалась на втором этаже. В четыре часа ночи ветер распахнул ставни. Створки их стучали по переплетам рамы. Я проснулся, Холод, шум... А завтра старт! Какое там завтра — сегодня!

Ставни стучали. Я ворочался, но выбираться из-под одеяла не хотелось: боялся, что холод развеет сон. «Что же Борик-то не встанет? Неужели не поймет, что мне завтра бежать? Спит сном праведника», — думал я про себя.

Так с четырех утра я не мог сомкнуть глаз. А когда поднялся, увидел, что Борик не спит.

— Чего не спишь? — спрашиваю.

— Да вот ставня стучит!

— А чего же ты ее не закрыл?

— Боялся тебя разбудить. Ведь сегодня старт!

— А я не спал с четырех! — пришлось признаться и мне.

— Не волнуйся, сейчас зарядочку сделаем. Все будет отлично!

К десяти утра ветер стих. Вспыхнуло солнышко. На душе было прекрасно. Солнце и быстрый лед — самое-самое мое! Я люблю скользкий лед! А волноваться без толку нечего — стартую в первой паре, с тихоходным англичанином. Ориентироваться надо лишь на мировой рекорд — бить его! Только это может гарантировать победу.

Мне даже повезло, что я в первой паре. Пробегу — и волнуйся сколько угодно! А соперники пусть гадают, переживают, сопоставляют... Ведь им еще стартовать! Если установлю мировой рекорд, это тем более выведет их из равновесия. А мне останется одно — смотреть и ждать...

В забеге я повторил мировой рекорд — 40,2.

Юра Михайлов после 300 метров шел вровень с финном Юхани Ярвиненом и... упал.

А потом... По радио объявили, что Гришин показал41,2 — судья-информатор ошибся на одну секунду. На табло же цифры были поставлены верно — 40,2.

И Грач, выходя на лед, даже не посмотрел на табло.

Рафаил был введен в заблуждение судьей-информатором. Он был уверен в себе. Если Рафаил имел личный рекорд 40,8, то превзойти результат 41,2 не составляло для него особого труда.

Грач пробежал прекрасно. Он промчался пятисотметровку за 40,8. Ему казалось, этого достаточно для победы, и он, воздев руки к небу, закричал:

— Все! Я — первый! Я — чемпион!

А потом он посмотрел на табло, и радость его померкла...

На пьедестале почета мы стояли в таком порядке: Гришин, Грач и Естванг. Первый пьедестал почета и первая золотая медаль помнятся всю жизнь. И помнится, к сожалению, корявый свой бег... Как жаль, что в самом решающем старте не смог пробежать красиво! И даже то обстоятельство, что до меня ни один спортсмен не побеждал на олимпиаде с новым мировым рекордом, не было успокоением.

Через день я установил новый мировой рекорд на полуторке. Юра Михайлов повторил мой результат, и нам обоим были вручены золотые медали. Итак, начало Олимпиады было отличным!

Скороходы жили далеко от города — в селении Тре кроче. Вечерами бродили по улицам селения. Над нами, глазастые и задиристые, висели синие звезды. Почему-то они казались синими. Я читал карту неба и гадал, какая же моя звезда. Когда она потухнет? И вспомнилось, что звезды могут умирать, но еще сотни лет их свет идет на землю... Словом, настроение было философское.

Что это, везение, случай? Или матушка-природа постаралась?

Газеты величали меня «дьяволом», «королем», «звездой», «Джесси Оуэнсом на льду». Они утверждали: «Это на двадцать лет!» И я откладывал газеты — ведь впереди оставалась целая жизнь!

Целая жизнь — и очень трудное первенство мира в Осло…

Результаты
соревнований