1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Е. Гришин. Или - или. Глава 2. Мне везло на добрых людей (К.К. Кудрявцев)

Однажды нам пришлось жить вместе в номере одной сибирской гостиницы. Там было так скучно и холодно, что единственной радостью казалось услышать радио. Мы пропускали через себя оперы и оперетки, песни и литературные композиции.

Всякий раз Кудрявцев спрашивал: «А какую еще оперу Россини написал, знаешь?», «Кто написал оперу «Фауст»? А «Мефистофеля»?», «Сколько увертюр к опере «Фиделио»?»

Что я мог ответить Кудрявцеву? К тому времени я всего один-единственный раз был в опере — на «Евгении Онегине» в Большом. Отводил разговор о музыке — пробовал сам задавать встречные вопросы по живописи и графике... Кудрявцев не в пример мне с удовольствием поддерживал разговор.

После недели заточения в захолустной гостинице мы прилетели в Москву. Я прошел по книжным магазинам столицы и чуть ли не на всю зарплату накупил книг по истории музыки. Больше того, начал собирать пластинки с записями лучших опер.

Однажды Кудрявцев устроил состязание с членами сборной: «кто больше знает английских слов?» Вначале это носило шуточный характер, но потом все увлеклись английским, и тренер поставил вопрос о педагоге по английскому языку для сборной Советского Союза.

— Вы часто бываете за границей, — говорил он нам, — надо самим читать газеты, а не слушать переводчика. Переводчик может не уловить нюансов, если речь идет о методике коньков, а мы-то их сразу поймаем...

Когда мы строили Медео, Кудрявцев брал балалайку и исполнял русские песни. А однажды, сказав «ох!», он начал играть на балалайке... Брамса. Он сидел в центре комнаты на табурете и вдохновенно играл Брамса.

Еще несколько минут назад я готов был доказывать Кудрявцеву бесцельность нашего ожидания, но Брамс, сыгранный на балалайке, сказал мне больше всего о том смятении в душе тренера, которое таилось за его добродушием и спокойствием.

Вообще же невозмутимостью Кудрявцева я восхищался всю жизнь. Оба мы — спринтеры. Казалось бы, и характеры должны быть похожи, но все получалось как раз наоборот. Я непримирим к любым недостаткам. Кудрявцев же часто сдерживал меня:

— Ты правильно делаешь, что протестуешь. Но тебе это дается легче: ты сразу выплескиваешь, с чем не согласен. Ты не думаешь о последствиях. А у меня наоборот. Я сначала подумаю о последствиях, а потом уже говорю. Сказать правду — трудно. Но еще труднее — подумать и все равно сказать правду!

Сколько раз в жизни мне приходилось убеждаться в справедливости слов Кудрявцева!

Кудрявцев всю жизнь вызывал у меня двойственное чувство — восхищения и раздражения. Оба эти чувства работали, как я сейчас понимаю, на победу. Представьте себе, что мог чувствовать молодой человек, который хочет стать чемпионом страны и на которого мало внимания обращает его тренер. Был период в моей жизни, когда я хотел бросить Кудрявцева и перейти к Аниканову. И перешел бы, но случайно встретился на улице с Кудрявцевым. Было жаркое лето, а Константиныч вспомнил про коньки. Он мне зимой-то про коньки мало что говорил.

— Ты чего не слушаешь? — спросил он.

— А что слушать, мне не нравятся коньки. Как вспомню эти трико... Не мужской вид спорта коньки! Как балет. Другое дело — велосипед! Ноги намертво пристегнуты к педалям, руки держат руль. Настоящее единоборство. Ты — человек, мужчина, король! Никаких разделяющих дорожек, соперники — рядом, и тысячи тактических вариантов! Находи лучший и побеждай!

Кудрявцев вместо того, чтобы возмутиться и защищать коньки, сказал неожиданно просто:

— Я сегодня сам себе кино показывал. Видел твой бег. Очень много технических ошибок. Следовательно, резервы для роста есть.

Он всегда поступал так — неожиданно попадался в минуту раздумья, говорил несколько слов, и все сомнения забывались.

Стоило ему сказать мне о плохой технике, как я взорвался: «Это у меня-то плохая техника? Я тебе еще докажу!» Но вместе со злостью пришла теплота: Кудрявцев интересовался мною, он готов работать!..

Прошло полгода. Я держу экзамен на первенстве мира, на своем первом чемпионате мира, и Кудрявцев равнодушен ко мне. Что он за человек?!

В тот день я проиграл и Олегу Гончаренко, и Борису Шилкову — занял третье место в многоборье. Когда четыре дистанции остались позади, валил все грехи на тренера. Наверное, это было несправедливо. Кудрявцева можно было понять. Он не верил в меня как многоборца и все симпатии отдал Олегу. В процессе дуэли Гончаренко с Шилковым. Кудрявцев совершенно забыл, что он — старший тренер сборной СССР, что любая из побед советских спортсменов будет его победой. Он жил только мечтой о триумфе Гончаренко — слишком много сил он отдал Олегу...

И когда я занял третье место, Кудрявцев словно проснулся: посмотрел на меня с удивлением и сказал:

— Неожиданно это...

И с этого дня в корне изменился. Мы стали неразлучны. Он уже никогда не говорил: «Вот тебе план на неделю. Сделай то-то... А потом увидимся — обсудим...»

Он всегда был со мной — садился в лодку, бегал кроссы. Это был уже совершенно другой человек. Непонятный человек. Загадочный. Горячо любимый.

Часто я вспоминаю, как Юрий Сергеев не стал чемпионом мира и олимпиады только потому, что он бегал без конкурентов. Но ведь и у меня был период, когда я не знал равных! Но побеждал. Почему? Главный ответ — у меня был великий тренер, этот странный тренер Кудрявцев. Он все время будоражил, что-то исправлял и находил-таки новое. Я за двадцать два года не услышал от него: «Сегодня ты пробежал хорошо!» В Кортина д'Ампеццо, когда я выиграл две золотые медали, он поздравил и сказал: «Но бег был очень плохой».

Бег был очень плохой! И я снова лез и лез. Бил и бил рекорды. Мне хотелось услышать похвалу тренера. А он не хвалил — «Ты не сделал того-то», говорил он после того, как я пробежал с новым мировым рекордом. «Это уже слишком!» — огрызался я. «Ты должен был выбежать из тридцати девяти», — спокойно возражал Константин Константинович.

Он был всегда убедителен. Если говорил: «Надо попытаться сделать по-другому», — ученик делал. Кудрявцев все время строил какие-то планы, искал. Много, конечно, в его исканиях было ошибок. Но именно в этих ошибках и была сила жизнеутверждения! Я знаю десятки тренеров, которые за всю жизнь не сделали ни одной ошибки — довольствовались достигнутым. Они боялись: «Зачем рисковать?». Их самолюбие не бунтовало от сознания, что они середнячки. А дальновидный Кудрявцев не боялся искать.

Когда я думаю о Кудрявцеве, мне всегда становится не по себе от одной мысли: а ведь величайший тренер так и не узнал меня до конца! Он не поверил мне. И как-то активно не доверял!

Перед Олимпиадой 1960 года я и Константиныч решили усиленно заниматься штангой. Мы старались не расставаться с металлом вплоть до первых стартов. Перед каждым занятием спорили: Кудрявцев признавал тренировку со средними весами, я доказывал, что приятнее и полезнее работать с весами максимальными. В этом споре был прав я, ибо любой спортсмен знает, что ему нужно, и верит в то, что он создает. Я вообще всегда верил в то, что делаю.

А вот если ты сомневаешься в том, что делаешь, можно перетаскать тонны штанги — ничего не получится... В том далеком 1960 году, когда мы спорили о месте штанги в тренировке спринтера, я проиграл Рафаилу Грачу три старта подряд. Была сила, появилась мощь. Я ощущал ее каждым мускулом своего тела, но разучился чувствовать коньки. В чем дело? Я начал грешить на штангу:

— Ошиблись мы... У меня толчок плохой... наката нет... формируюсь отвратительно... Затянули мы подготовку со штангой. Она сейчас неуместна...

Кудрявцев выслушал это и неожиданно предложил:

— Мы будем продолжать заниматься штангой. А вот вкатывание начнем сначала.

— Как так? — не понимал я.

— А так, — говорил Кудрявцев. — Ты теперь уже не молод. Нынче как будет? Один старт ты выиграешь, а два проиграешь! Тебе уже 29 лет, ты уже не тот.

Он произносил страшные и несправедливые слова. Как можно было перед олимпиадой говорить такое своему ученику?! Хорошо, что у меня характер яростный и непримиримый.

Сейчас я думаю: а может быть, он нарочно, зная мой заводной характер, говорил эти обидные слова? Кто знает? Константиныч лишь один. Но он молчит. Приписывать себе заслуги тончайшего психолога он не собирается, тем более задним числом. Отрицать своих ошибок не пытается — слишком горд для этого. И молчит, молчит!

Перед Олимпиадой в Долине Индианок тренеры сборной, поспорив о возможных победителях, запечатали в конвертах свои прогнозы. После Олимпиады конверты были вскрыты, и я с удивлением узнал, что Кудрявцев отдавал предпочтение на 500 и 1500 метров другим. Не верил он в меня все-таки!

1960 года, который завершился для меня двумя золотыми олимпийскими медалями и мировым рекордом, был все-таки очень путаным...

На одном ответственном соревновании я бежал со Львом Зайцевым. В тот год Лева снискал себе заслуженную популярность, он бежал очень стабильно и никому не проигрывал в паре. Какой бы ни был сильный спринтер, попадая в один забег с Зайцевым, он смирялся с поражением еще до выстрела стартера. Не бегал Лева лишь со мной. Я с волнением ждал, когда мы попадем в одну пару. И побаивался! Ибо у нас было одно и то же сильное оружие — последние 300 метров.

Как-то на прикидке я узнал, что стартую вместе со Львом. Расстроился. Вхожу в раздевалку. Света нет. Я привалился к стене, усталый. «Ну надо же, когда нет хода, мне попадается на пути Зайцев! Я не могу найти себя, а здесь такое испытание!» — подумалось мне тогда.

Очень боялся проиграть. Стою и стараюсь успокоиться.

Вдруг слышу в темноте голос Левы Зайцева:

— Ну надо же! Кого угодно мог обыграть в забеге, но мне Гришина подсунули...

Я чуть не вскрикнул от неожиданности, — оказывается, Лев боится меня!..

Я вышел на старт приподнятый, улыбающийся. В паре не только опередил Льва, но и повторил свой мировой рекорд. Таким образом, восстановился не только физически, но и психически. А что, как не душевное равновесие и уверенность в себе, нужно олимпийцу в канун старта!

Этой победой мне хотелось доказать Кудрявцеву, что его напоминания о возрасте — ошибка и ничто другое.

Но Кудрявцев посмотрел на свой секундомер и, убедившись, что мировой рекорд и в самом деле повторен, буркнул:

— Но легкости все же не было!

Я разозлился. Хотел сказать что-то резкое, но неожиданно Константиныч потеплел:

— Ну не будем... Ты — прав...

Сразу куда-то исчезла злость. И на смену раздражению пришло чувство признательности.

Кудрявцев беспрерывно мыслил и решал десятки проблем, над разгадкой которых бились целые научные лаборатории. Он великолепно решал сложное, а иногда был близоруким в самых простых вещах. Иногда субъективное восприятие события брало в нем верх и он становился возмутительно беспринципным!

В 1963 году решался вопрос о поездке на чемпионат мира в Японию. Я только что установил мировой рекорд, который продержался пять лет. И вдруг Кудрявцев заявляет:

— Ты, возможно, не поедешь.

Но меня взяли в команду. Как рекордсмен мира и чемпион мира всех предыдущих лет (когда я участвовал, конечно), я имел полное право быть членом сборной СССР. Когда мы прилетели в Японию, Константиныч снова засомневался:

— Кого ставить: Гришина или Косичкина?

По всем законам логики, нужно было не выпускать на лед Виктора: Косичкин оказался явно не в форме. На одном из соревнований в Хаконе он, выступая в паре с Пером-Иваром Му, проиграл ему... 300 метров. Плюс ко всему — Виктор был абсолютным чемпионом мира прошлого года и вряд ли стоило выходить ему на лед, чтобы собирать горький урожай. Третья причина — распределение сил в коньках к 1963 году сложилось так, что мы могли рассчитывать лишь на одну золотую медаль — в спринте. И эту медаль должен был принести команде я.

Кудрявцев же не слушал голоса рассудка, он пробовал себя в роли администратора. Вызвал меня и объявил:

- Ты не побежишь.

- А почему не побегу?

Кудрявцев на мгновение отступил, чтобы сразу же перейти в атаку:

— Если бы ты был тренером сборной страны, кого бы ты поставил?

- Всех, кроме Косичкина. Просто сберег бы имя Виктора и не дал ему опозориться, — ответил я.

— Нет, все-таки побежит Косичкин.

— Кого же тогда не поставите? — спросил я.

— Скорее всего, Гришина!

— Гришина?! — Я не поверил своим ушам.

— А что? Возьмем и не поставим, — уже твердо сказал он.

— Это как же так? По какому праву?

— Ты меня о правах не спрашивай, — обиделся Кудрявцев. — Моли бога, что тебя оставили в команде.

— Моя медаль будет единственным золотом. И еще, Константиныч... Ты знаешь, я последний раз выступаю на первенстве мира! Очень хочется побить мировой рекорд!

— Рекордами не бросайся, — пробасил Кудрявцев. — Сейчас можешь и дистанцию не выиграть.

— Как не выиграю? Спорим!

— Спорим! Как тульские купцы спорили? На ящик коньяку, что ли?

— Спорим на ящик коньяку!

Ударили по рукам.

Через три дня я стал чемпионом мира. Последним советским чемпионом мира в спринте...

Вот я пишу о Кудрявцеве, еще раз вспоминаю и анализирую наши с ним взаимоотношения и говорю себе: «Без Кудрявцева я вряд ли стал бы Гришиным. Всем лучшим в себе я обязан ему. Даже вечное недовольство Константиныча помогало мне, ибо не давало успокоиться. Не будь Кудрявцева рядом, я мог бы остановиться на полпути, как Сергеев...»

Мы делили вместе победы, вместе получали высшие правительственные награды. Но в тяжелые годы вместе делили горечь поражений. Ошибался я — ответ вместе со мной держал и Кудрявцев.

В последние годы моих выступлений все в один голос заявляли мне:

— Брось его! Зачем тебе тренер, когда ты сам профессор?

Я отвергал подобные предложения.

А Кудрявцев продолжал оставаться прежним воинствующим искателем. Всю свою квартиру он превратил в конькобежный музей — везде киноаппараты, фотопленки, учебники, станки, камни. Он весь в мыслях о коньках. Встретит кого-нибудь из спортсменов па улице — и сразу же:

— Я тут одну деталь обнаружил, давай покажу.

И показывает! А человек шел куда-то в гости, спешил, одет был в парадный костюм, и его-то Константиныч заставлял потеть, пока не внушал своей идеи.

Он всечасно экспериментировал. Когда мне было уже тридцать пять лет и я собирался со дня на день оставить спорт, он вдруг предложил переучиваться, овладевать новой какой-то, очень рациональной техникой. И я стал переучиваться... Я в него верил. Спортсмен обязательно должен верить в тренера. Это лишь неопытным атлетам кажется, что они могут обойтись без воспитателя. Проходит обычно год-второй — и спортсмен, работающий без тренера, скисает и сходит с арены.

В 1966 году я заметил, что Кудрявцев весь горит от ожидания — нового Гончаренко, Гришина, Косичкина... Почти все советские чемпионы мира и олимпиад были учениками именно Кудрявцева. Он взял в сборную страну перворазрядницу Халиду Щеголееву — и в тот же год она стала чемпионкой мира. Он пригласил в сборную перворазрядницу Ингу Артамонову — и она через три месяца установила мировой рекорд в многоборье.

А Селихова? Сколько лет она считалась перспективной, была призером различных соревнований, но на большую высоту не поднималась! Стоило Константинычу начать тренировать ее — и она стала двукратной чемпионкой мира.

Кто-то скажет:

— Хорошо было ему, он имел выбор, он был старшим тренером сборной страны и мог скомплектовать себе любую группу!

Не стану возражать, а обращу внимание лишь на одно обстоятельство: и после Кудрявцева были старшие тренеры сборной СССР, но кто из их питомцев завоевал на первенстве мира хотя бы бронзовую медаль на одной из четырех дистанций?

Кто?

Летом 1966 года мне предложили быть тренером сборной страны по спринту. Я согласился с условием, что разрешат и самому принимать участие в соревнованиях.

Когда я стал тренером. Кудрявцев пожал мне руку и произнес глухим своим баском:

— Как можно тренировать тренера?

Он перестал заниматься со мной. Никто уже не кричал на меня, никто не ворчал и не делал замечаний, никто не заставлял переучиваться. Все было спокойно. Все было возмутительно спокойно. Я привык к вечным поискам и сомнениям — а на каждом шагу встречался с устоявшимися догмами... И я стал тосковать. Мне очень не хватало Константиныча — тренера, человека, ворчуна и маловера. Может быть, мне не хватало хорошего окрика, кнута... Я очень тосковал по Кудрявцеву. А он изредка косо поглядывал на мой бег и уже не ворчал, а говорил комплименты.

...Я слышал это, и комок горечи стоял в горле. Я понимал, что мы оба стареем.

Безнадежно. Уверенно. Быстро.

Уже почти десять лет и с того дня пролетело. Давно уже стал я тренером. И почти всегда в работе с учениками я сверял свои поступки «по Кудрявцеву»: а как бы поступил он, что бы сказал, почему он молчит в те моменты, когда я кричу как резаный? Одним спринтерским темпераментом здесь не объяснишь...

Помню, мы улетали в Саппоро, на Олимпиаду, где я впервые выступал в роли тренера.

— О чем мечтаешь? — спросил Константин Константинович.

— Чтобы Валерка стал чемпионом... Будь моя воля — отказался бы от всех своих наград ради одной медали Муратова.

— И был бы более счастлив, чем когда выступал сам? — уточнил Кудрявцев.

— Когда Жуковский дарил юному Пушкину свой портрет, он написал: «Победителю ученику от побежденного учителя». Это не только слова. Это жизнь и, если угодно, суть спорта. Учитель живет в ученике, весь опыт тренера переходит к ученику! Константиныч, ведь ты сам меня учил этому.

— Не надо из скромного тренера делать Макаренко, — пробурчал Кудрявцев. — Но если ты говоришь это искренне, я удовлетворен.

Удовлетворен!

Первый раз в жизни слышал от него такие слова. Что делается!..

Результаты
соревнований