1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Е. Гришин. Или - или. Глава 2. Мне везло на добрых людей (Константиныч)

Познакомились мы близко в 1949 году. Жребий свел в одну пару рекордсмена СССР среди взрослых, чемпиона мира Константина Кудрявцева и рекордсмена страны среди юношей Евгения Гришина.

Разумеется, я очень робел. А он смерил меня равнодушным взглядом и спросил:

— Откуда у тебя такие коньки?

Я даже опешил — при чем здесь коньки? Взглянул на ноги — коньки как коньки. Взял у Толи Тетеркина, чтобы пробежать на соревнованиях. Надо же, Кудрявцева заинтересовали лишь коньки! Я разозлился: он во мне даже конькобежца не замечает! Ну, я ему покажу!

Правда, в те годы показывать было нечего. Скорее, он мне мог показать многое...

Кудрявцев обыграл меня чисто психологически. Когда судья Михаил Иванович Семенов сказал: «На старт!» — я подъехал к линии. Жду Кудявцева — он еще и пальто не снимал. У меня разошлись нервы, не могу сдержать себя. Снова последовала команда Семенова: «На старт!» Подъезжаю к линии, готовлюсь. А Кудрявцева все еще нет — сидит ботинки шнурует. Я уже совсем вышел из себя. Последовала третья команда: «На старт!»

«Ну, теперь-то я тебя проучу», — решил я, подъезжая к линии.

Пока же я стоял и думал, как мне его проучить, стартер выстрелил... Кудрявцев сразу оторвался на два метра. Это при моем-то старте проиграть два метра! Начинаю бешеный разгон, вхожу в поворот рядом с Кудрявцевым. Чувствую, зря я так рванул, можно было достать соперника и на финише...

Борьба шла до последнего шага — победа Кудрявцева измерялась всего одной десятой секунды. Но все равно это была победа. Победа ветерана. Бег с Кудрявцевым все поставил на свои места — меня признали, в Гришина поверили.

Для меня же поединок с Кудрявцевым стоил очень многих сил. С того поединка я сказал себе: «Хватит! Детство кончилось. Хиханьки кончились, хаханьки позади, а впереди жизнь без снисхождения. Бой, напряжение... Ты уже стал взрослым, и тебе не дадут ни малейшего послабления!»

После финиша ко мне подъехал знаменитый Николай Иванович Петров, очень своеобразный конькобежец.

— Прежде чем выиграть, надо стать... хитрецом! — сказал он.

— Предпочитаю открытый бой.

— Ну-ну... А совет старика Петрова забывать не следует...

Будь я поопытней, понял бы, что Кудрявцев не нарушал правил. Он долго снимал пальто, потому что был ветерок. А зачем рваться в бой против ветра? Он только приготовился к старту — новый порыв ветра. И снова Кудрявцев нашел способ затянуть время — шнурки поправил. Мне самому лучше было бы бежать в безветрие. Но я был молод, и поведение Кудрявцева вывело меня из равновесия.

Позднее, уже став «старым волком», я много раз пользовался приемами опытных конькобежцев — выжидал хорошую погоду, безветрие. Чуть стихнет пурга — на минуту, — я уже мчусь по льду. Ведь мне-то и нужно всего сорок с небольшим секунд!.. А молодые спринтеры, приходящие в сборную, понимали эту хитрость по-своему:

— Боится нас Романыч, вот и химичит...

Нет, что ни говорите, а спортивная хитрость очень нужна!

Сейчас, уже уйдя из спорта, иногда спрашиваю себя: «А не потому ли в твоей жизни случались победы, что перед ними были трудные годы поражений? То Кудрявцев не давал тебе пробиться к медали, то как привязанный ты шесть лет ходил за Сергеевым и не был чемпионом страны.

Наверное, случайные и досадные неудачи привели тебя к мысли, что у спортсмена должен быть только один соперник — секундомер! А что касается противника на дорожке, то не надо ориентироваться на его бег. Вы можете увлечься борьбой друг с другом и упустить третьего... Нет, он бежит сам по себе. Ты — сам по себе. На то у вас и разные дорожки»... Ведь в том случае с Кудрявцевым, не погонись за рекордсменом страны на первой сотке, я бы мог спокойно выиграть. Но... А сам Кудрявцев, увлекшись поединком со мной, забыл, что есть еще Сергеев, что его не надо сбрасывать со счетов... Кудрявцев забыл об этом и упустил победу...

...В феврале 1975 года на первенстве мира в Гетеборге весь пьедестал был наш, советский. А через месяц все строчки в таблице мировых достижений были заполнены фамилиями Сафронова, Муратова, Куликова. Но до этих дней оставалось еще четверть века. Уверен, что эти успехи не пришли бы, если бы не был построен в нашей стране высокогорный каток.

Главным инициатором идеи возведения катка был Константин Константинович Кудрявцев. Летом он изъездил горы Казахстана и Киргизии и неподалеку от Алма-Аты, в урочище Медео, нашел площадку для строительства самого современного высокогорного катка. Он договорился о строительстве:

— Когда площадка будет сделана, пришлите телеграмму. Сразу же вылечу в Алма-Ату. Постараюсь подобрать группу сильнейших скороходов страны, чтобы первые же старты принесли всесоюзные или мировые рекорды.

Так и условились…

Осенью 1950 года в Медео вместе с Кудрявцевым прилетели Пискунов, Пискарев, Мамонов и я.

В Алма-Ате сразу же отправились на поиски стоянки автобуса на Медео, но никто не знал, где эта стоянка. Пошли пешком с чемоданами по грязи. Через несколько часов по тропинке добрались до Медео. На площадке стоял один лишь бульдозер. И кругом ни души.

— Думаю, что нам надо дождаться здесь льда,— сказал Кудрявцев. — Как видно, придется на время стать прорабами и разнорабочими. Каток — дело общее. А?

Шли дни. Кудрявцев пропадал в кабинетах людей ответственных и старался сдвинуть строительство с мертвой точки. А мы бегали по урочищу, делали силовую гимнастику, метали камни. Тренировались много, ибо ничего другого пока делать не могли. Особенно большие объемы выполнял Пискарев — у него все время была чернота под глазами. И, честно говоря, мне было страшно на него смотреть. Когда он брал меня с собой в горы, я не мог выполнить и половину той работы, которую Алексей совершал с улыбкой.

Наконец появились какие-то тени на катке — назывались они различными специалистами, приезжали на машинах, ходили с умным видом, что-то записывали в блокноты.

Мы же установили между собой четкий график дежурства на катке и стали добровольными прорабами — старались в меру своих способностей хоть чем-то помочь. Пригодились руки Геннадия Петровича Пискунова — он был рабочим Горьковского автозавода и знал несколько специальностей.

Пока мы дежурили на катке, работал бульдозер, копошились рабочие. Стоило нам отлучиться, шум на площадке смолкал, устраивался перерыв, после которого нужно было чуть ли не с ищейками разыскивать строителей.

Раза три или четыре за эти дни мы получали газеты. В одной из них сообщалось, что на лед Свердловска вышли сильнейшие скороходы страны. Наши основные соперники уже катались на льду, а мы вынуждены были тренироваться в горах и ходить «с кнутом» за рабочими. А дни уходили, и мы давали своим противникам слишком большую фору, отказываясь от ледовых тренировок. Правда, мы понимали, что выполняем трудное и очень серьезное задание — строительство высокогорного катка, что без этого катка наши конькобежцы никогда не почувствуют вкус скорости. И не смогут заявить о себе на весь мир высшими достижениями.

Все это было правильно. И все же, почему мы должны расплачиваться за всех?

В нашем до поры до времени дружном коллективе начались разногласия.

Дискуссия кончилась тем, что нас осталось трое: Пискунов, Кудрявцев и Гришин.

Почему мы все-таки остались в Медео? Сказать трудно. Кудрявцеву нельзя было уезжать, ибо идея создать Медео принадлежала ему и только ему. Он должен был даже отказаться от своего дальнейшего пребывания в спорте, от звания сильнейшего спринтера страны, но добиться возведения катка!

Но зачем нужно было рисковать Пискунову? Человеку уже под сорок, каждый день на свете появлялся новый скороход, который непрочь был отнять у Пискунова лавры сильнейшего стайера страны. Каждый день появлялся новый скороход, а Пискунов продолжал дежурства в Медео. Что руководило им?

Позднее я понял — чувство ответственности за судьбу конькобежного спорта в стране! Чувство любви к конькам. И бескорыстному труженику было все равно, кто установит рекорд мира — он ли, Пискунов, или какой-нибудь Иванов, Петров...

Ну, а я не мог уехать от Кудрявцева. Остался в Медео с одной лишь целью — довести дело до конца.

Где-то Кудрявцев нашел замерзшие озера, и мы, в легких пальтишках, на грузовиках, добирались к этим озерам на тренировку. Ход у всех был хороший. Пискунов и Кудрявцев с радостью вкатывали меня — делились всем, что сами умели. Так и жили мы.

Добились смещения с должности главного инженера, который так спланировал каток, что с одной стороны пришлось насыпать грунт высотой с телеграфный столб. Инженер строил на глазок, забыв, что возводит каток в горах.

Вскоре удалось получить современную технику, и через две недели каток был готов.

До приезда сильнейших скороходов страны мы тренировались на городском катке. Было солнце, безветрие — настоящая сказка. На открытии сезона на трехсотметровой дорожке я пробежал 500 метров за 43,2. А пять километров выиграл у самого Пискунова.

На полуторке на 0,1 не достал до рекорда Советского Союза, самого старого рекорда, принадлежавшего Анатолию Капчинскому и установленного еще до войны.

— Слава богу, что ты не улучшил рекорд! — признался Кудрявцев. — С меня бы голову сняли за то, что я плохо организовал соревнования. Ты, Жень, в следующем старте на высокогорье обязательно побьешь рекорд страны.

Вот ведь как бывает в жизни — не выходил на хороший лед, плохо вкатывался, а в первом же старте, без напряжения повторил рекорд СССР! Теперь моему вдохновенному порыву не было предела. С нетерпением стал ждать соревнований:

«Если уж на городском катке я бегу так, то ли еще совершу в Медео!»

Но моим мечтам о рекорде не суждено было сбыться: меня вызвали в столицу, чтобы сразу же отправить на зимние Студенческие игры в Бухарест.

Признаюсь — поездка за границу обрадовала меня: был горд за доверие.

Но жалко было покидать Медео, которому отдано столько сил и времени. Оставлять самый быстрый в мире лед кому-то другому, жертвовать рекордами... Интуиция меня не подвела. Пока мы соревновались в Румынии, в Медео сначала Валентин Чайкин, а затем Константин Кудрявцев улучшили рекорд СССР.

Но самого большого успеха в Медео добился Прошин. Он показал нечто фантастическое: упав на пятисотке, превысил всесоюзный рекорд в многоборье... Вот каким был лед Медео!

Как мы, кто поехал в Румынию, отнеслись к рекордам Медео? Если честно, — радовались сдержанно. Ведь все сильнейшие, кроме Прошина и Кудрявцева, оказались вдали от хорошего льда!..

Когда в Москве мы встретились с Кудрявцевым и Прошиным, первое, что они сказали, было:

— Представляем, что бы вы смогли сделать на таком льду!

Других слов от них и нельзя было ожидать, а ведь оба были в то время в расцвете своего неповторимого таланта!

Много лет спустя, увидев кинограмму своего бега, Прошин грустно признается:

— Я бегал, как Олег Попов! — И сказал он это о необыкновенно волевом и темповом беге, на который невозможно было в те годы смотреть без восхищения.

Что же касается Кудрявцева, то его скромность как спортсмена вообще не укладывается у меня в сознании. Он смог еще до войны на московском льду пробежать 500 метров за 42 секунды (а мировой рекорд норвежца Энгнестангена — 41,8 — был установлен в идеальных условиях высокогорного Давоса).

Таким был спортсмен Кудрявцев. Вот что скажет он о себе через пятнадцать лет:

— Как мы раньше бегали? Разве это был спорт? С сегодняшним и сравнить нельзя... И что без толку наши старики хвалятся и кряхтят: «А вот мы бывало... Да, были люди в наше время»... Неправда! Ничего раньше не было! Все будет потом! А мы — лишь строчки в газетах... В запылившихся подшивках...

Результаты
соревнований